Лента контента

Четыре года. Всё эти четыре года в аэропорту Анталии одна строка на табло не гаснет. «Рейс SU-2134. Ожидается». Диспетчеры уходят, другие приходят, лампочки перегорают, вкручиваются новые, туристы со своими чемоданами проходят мимо день за днём — а эта строчка там. Её пытались убрать. Три раза.

В первый раз просто удалили из системы. Стёрли. На утро она вернулась. Айтишник Мурат — он работал в турецкой аэронавигации — показывал скриншоты: строка появилась в 01:17, ровно в ту минуту, когда борт VQ-BRJ исчез с радаров четыре года назад. В ту же. Мурат сказал это несколько раз, словно сам не верил. Через неделю он уволился. Ничего не объяснил, просто не пришёл.

Во второй раз поменяли всю плату табло. Выдернули старую, установили новую — корейскую, дорогую, с другой прошивкой, вообще другая железка. Двое суток пусто. Потом, ночью, уборщица позвонила в охрану: мигает. Вот так. Просто мигает. «Рейс SU-2134. Ожидается». Охранник записал на телефон — видео до сих пор в сети где-то валяется, двести тысяч просмотров там накопилось. В комментариях — люди молятся, люди ржут, кто-то пишет координаты точки над морем, где оборвался сигнал.

Третий раз табло просто выдернули из стены. Физически. Отвёрткой, кусачками, с матом на трёх языках, может, на четырёх. Дыра осталась. Провода торчат из стены как вены. Ночью загорелся аварийный экран у выхода на посадку — обычно там стрелки к туалетам показывают. На нём светилась одна строка. Та же самая.

После этого трогать перестали.

***

Приехал я в Анталию в ноябре. Не туристом. Как человек, который четыре года почти не спит — видит жёлтый чемодан каждый раз, когда глаза закроет. Мой сын был на том рейсе. Лёша, семь лет, сандалии двадцать восьмого размера, те самые из чемодана. Летел с бывшей женой. Я не полетел — смена была. Работаю диспетчером. Смешно? Диспетчер, чей ребёнок исчез с радаров. Да нет, не смешно.

Ни капли не смешно.

В аэропорту табло нашёл быстро. Висело в зоне прилёта, между кафе с дорогущим кофе и пункт обмена. Обычное, серое, жёлтые буквы. Десятки рейсов мигают: Стамбул прибыл, Берлин прибыл, Лондон задержан.

И внизу.

«SU-2134. Москва-Внуково. Ожидается».

Стоял. Смотрел. Минуту. Пять. Двадцать — не помню, не считал, со временем у меня вообще с тех пор странно. Буквы мигали неровно; знаете, как лампочка мигает в подъезде, когда контакт отходит? Вот так. Только это не лампочка, понимаете? Это рейс, которого нет. Самолёт, которого нет. Сто восемьдесят девять человек, которых нет.

Лёша, которого нет.

Охранник подошёл — пожилой турок, усы как у моржа. Тронул за плечо и что-то сказал. Я не понял. Турецкий мой ограничивается несколькими словами. Он на английский: «You okay, sir?»

Я ответил: жду свой рейс.

Он посмотрел на табло. Потом на меня. И ушёл. Быстро — почти бегом, а охранники обычно не бегают. Может, знал что-то. Может, видел таких, как я, раньше.

***

В гостинице спать не мог. Включил телевизор — турецкий музыкальный канал попался, попса какая-то, я переключал, и вот услышал. «Мумий Тролль». «Утекай». На турецком канале это играет. Лагранж там плакал бы — впрочем, Лагранж математикой занимался, не совпадениями, это я от недосыпа путаю.

«Утекай, утекай, утекай...»

Лёша эту песню любил. Не понимал слов — семь лет было, — но мелодию мычал, подпрыгивал на заднем сиденье, когда я его в школу вёз. До пятнадцатого июня.

Выключил телевизор. В номере стало тихо. Не просто тихо — вакуумно. Есть такая тишина, в которой слышишь собственный пульс? Это не та. В этой пульса не было. Ничего не было. Как будто кто-то скальпелем все звуки вырезал.

Потом телефон зазвонил.

Проводной. Гостиничный. Бежевый аппарат на тумбочке. Я снял трубку. Там был шум — гул, бормотание, как будто сто человек одновременно говорят в замкнутом пространстве. Нет. Не сто. Больше.

Сто восемьдесят девять.

И поверх гула — голос. Тонкий, детский, страшно знакомый: «Пап, мы летим. Пап, тут темно. Пап, когда мы прилетим?»

Трубка выпала. Не я её выронил — она сама. Пластик треснул об пол, и из трещины продолжал сочиться звук — далёкий, как если бы из-под чёрной воды, из двух километров глубины.

Я провод выдернул из розетки. Звук прекратился.

Сел на пол.

Долго там сидел.

***

Утром в аэропорт пошёл снова. Зачем — не спрашивайте. Ноги привели. Табло мигало. «Ожидается». Сел на скамью напротив и стал ждать.

Рядом присела женщина. Русская — журнал выдал, «Космополитен», июньский номер, четырёхлетней давности. Одета странно для ноября: платье летнее, босоножки, панама. И пахло от неё не духами. Керосином. Тонко. Как будто запах давно впитался в кожу и не совсем выветрился.

Она, не поворачиваясь, сказала:

— Вы тоже ждёте?

— Жду.

— Мы все ждём, — она страницу перелистнула. — Он опаздывает. Но прилетит. Всегда прилетает.

Я повернулся спросить — что это значит, всегда? — скамья была пуста. Журнал лежал на сиденье. Я его взял. На обложке девушка в купальнике, заголовок: «30 способов сделать лето незабываемым».

Между страниц — посадочный талон. «SU-2134. Внуково — Анталья. 14F. Комарова Е.В.»

Руки затряслись. Я в телефоне имя вбил. Елена Комарова, тридцать четыре, список пассажиров рейса SU-2134. Фото. То же лицо. То же платье — на фотографии из мемориальной группы. Летнее, с ромашками.

Она была на борту.

***

Улетел я в тот же день. На другом самолёте — слава богу, другом. Сидел у окна, смотрел на Чёрное море. Оно блестело внизу, гладкое, как стекло. Мёртвое.

В наушниках что-то крутилось. Телефон — я не трогал — сам переключился на «Утекай».

«Утекай, утекай, утекай...»

Не стал выключать.

Потому что заметил. Внизу, на воде, в бликах солнца — жёлтое пятно. Маленькое, яркое, прямоугольное.

Чемодан.

Тот самый. Четыре года назад плавал, и сейчас плывёт. На том же месте. В спокойной воде.

Я шторку иллюминатора закрыл.

Открыл.

Пятно было ближе. Не к берегу — к самолёту. Оно поднималось.

Стюардесса объявила: «Наш полёт проходит нормально...»

Жёлтое пятно росло. Уже не пятно — прямоугольник. Чемодан с наклейкой динозавра. Лёшин. Поднимался из воды — вертикально, ровно, — как будто его на невидимой нитке тянули. А за ним, из глубины, из чернот двухкилометровой толщи, проступал контур. Большой. Крылатый.

Boeing 737.

Он поднимался.

Он всегда поднимался.

***

Мой самолёт приземлился в Москве. Я вышел в зал прилёта Внуково и остановился.

Табло.

Между «Сочи — прибыл» и «Казань — регистрация» мигала строка. Жёлтые буквы на сером, неровный ритм, как прежде.

«Рейс SU-2134. Анталья. Ожидается».

И ниже, мелко, чего раньше на табло не видел:

«Пап, мы почти прилетели».

Я стою здесь. Жду.

А табло мигает.

Жёлтый чемодан. Стоит в прихожей. Уже четвёртый год, и Костя даже не помнит, когда это началось — кажется, всегда он здесь был, как часть мебели, как плинтус или радиатор, что стоит под окном и дребезжит по ночам.

Обходит его по утрам, задевает локтем, ругается себе под нос — слова, которые нельзя вслух. Потом идёт варить кофе. Дешёвый чемоданчик, пластик из «Ашана», жёлтый, ярко-жёлтый, в колёса которого, помнит Костя, Аська вцепилась на выходе из магазина. Оба они его тащили — точнее, Аська его тащила, а он шёл рядом, улыбался. Говорила малышка, помню, говорила: «Жёлтый — чтобы я его сразу видела на ленте!» На ленте конвейера в аэропорту, разумеется. Логика шестилетнего ребёнка. Спорить с ней было невозможно, и Костя не спорил.

Внутри чемодана — сандалии. Белые, с ромашками; на застёжке. Размер двадцать восьмой. Туда же засунула Наташа магнит какой-то (да, я помню, магнит и сердечко) и чёрт его знает что ещё, горы всякого: футболки, трусы — всё то, что берут, когда едят с ребёнком на неделю. И вот эта мелочь, которую она купила за сто двадцать рублей на Авито: магнитик с английским флагом. Нет, стоп — с надписью. «I ♥ Turkey». Была Наташа практичная, можешь мне поверить, я её знал. Вот и говорит мне перед отлётом: в аэропорту за пятьсот рублей дерут, люди просто совсем с ума сошли. Купила там же, за копейки.

Рейс. Самолёт. SU-2134, маршрут Москва — Анталья, сто восемьдесят девять человек, Boeing 737. Пятнадцатого июня, время отправления двадцать три сорок, аэродром Внуково. Борт VQ-BRJ. А через час семнадцать минут... просто исчез. Провалился. Где-то над Чёрным морем и всё. Спасатели? Спасатели потом нашли только это. Жёлтый чемодан. На тёмной воде, наверное, правда, был сразу виден, даже если не знаешь, что ищешь.

Чёрные ящики. Фюзеляж. Тела. Ничего этого нет.

Пресс-конференция. Официальное лицо авиакомпании двадцать минут мусолит разницу между словом «крушение» и словом «исчезновение» — типа, для судов это имеет значение, для страховки, для юридии. Костя сидит в третьем ряду и думает о ромашках на застёжке сандалий. Об этом он думает, пока человек говорит про страховые случаи.

***

Билет в Анталью купил не сразу. Четыре года прошло, и вдруг — случилось. Но это не вдруг было, если честно. Всё из-за одной песни.

«Утекай». Мумий Тролль. Группа такая.

Услышал первый раз в маршрутке, февраль месяц. Водитель крутил радио, музыка, объявления; реклама стоматолога (так она вездесуща), потом — она. Не вздрогнул Костя, конечно нет. Но вспомнил. Наташка эту песню обожала, просто чудо какое-то. Пела везде, неправильно половину слов пропевая, в душе, на кухне, когда готовила ужин; в машине, когда мы ехали куда-нибудь. Всегда не вовремя, всегда громко, в полголоса. А Аська подпевала по-своему, какое-то «тикай-тикай» у неё получалось. Смешно было. Была смешно.

Потом эта песня начала попадаться. Часто. В кофейне, где Костя иногда сидит. В ТЦ — из динамика над эскалатором, словно кто-то нарочно приурочил, зная, что он будет именно сейчас проходить мимо. В телефоне — и Костя точно помнит, что не скачивал, не добавлял в плейлист. Но она там была. Между Radiohead и каким-то инструментальным куском, который он тоже точно не качал. Удалил. На следующий день она опять там.

Совпадения. Мозг человека ловит на знакомом звуке, проходит мимо остального — это же нормальное явление, есть такой термин... избирательное внимание. Читал об этом. Совершенно нормально происходит.

Но в марте купил билет. Вот так просто, открыл сайт авиакассы и купил.

***

Самолёт приземлился ночью. Час примерно, может быть, чуть позже. Жара, душно невыносимо, кондиционер гудит, запах какой-то сладкий — пекарня в аэропорту, работает круглые сутки, зачем это нужно вообще, не понимаю. Люди волочат чемоданы, дети пищат, весь этот цирк, который и есть нормальная жизнь. Как у всех.

Табло.

Остановился Костя. Не сразу понял почему — глаза уцепились раньше, чем голова смогла что-то обработать. Жёлтые символы, чёрный фон. Города, номера рейсов, статусы. Обычное табло. И тут — одна строка:

SU-2134 МОСКВА (VKO) ОЖИДАЕТСЯ

Стоял. Минуту. Может, дольше. Кто-то толкнул его тележкой, попросил прощения по-турецки, Костя даже не обернулся.

Четыре года. Четыре года рейс этот стоит на доске как «ожидается». Программный сбой, конечно. Ошибка в системе. Никто не очистил базу, может быть, включено автоматическое обновление, которое загружает данные из какого-то архива — и что дальше, это же ИТ-шники, что они понимают. Но — строка мигала. Именно эта строка, не остальные, а именно эта; остальные горели ровно, спокойно, а эта дрожала, подрагивала, будто не была уверена в себе.

Подошёл к информационной стойке.

— Вот этот рейс, — показал. — SU-2134. Он здесь давно, или?

Девушка посмотрела. Улыбнулась механически, зубы белоснежные, улыбка такая же механическая.

— Одно мгновение, сэр.

Клавиатура. Что-то там набирает. И вот улыбка съезжает с лица.

— Я здесь вижу... Это технический вопрос, сэр, я вас перенаправлю...

— Четыре года он там стоит, — перебил Костя. Слова сами вышли.

Девушка посмотрела на него по-другому. Не испугалась, нет; скорее узнала. Как будто слышала это раньше. Не один раз.

— Да, мы знаем, — сказала тихо. — Система... его не удаляет.

— Как это — не удаляет?

— Я не знаю, сэр. Полгода я здесь работаю, и мне сказали — эту строчку не трогать. Просто не трогать.

***

Отель дешёвый. Чистый, но дешёвый. Вид на парковку и чей-то чужой балкон, с бельём, которое сохнет и будет сохнуть вечность. Лёг, не разделась; кроссовки скинул — и хватит. Уснул. Как выключили свет.

Проснулся от звука.

Телефон. Входящий вызов, не будильник. Экран светит в ночи.

Номер не определён. Время: 01:17.

Час семнадцать.

Костя смотрит, как телефон вибрирует на тумбочке, скользит к краю. Один гудок. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть гудков, пока не смолкло, пока не показалось — пропущенный вызов, вот и всё. Положил телефон на место. Руки не дрожали. И это показалось ему странным — что они не дрожали, хотя, по логике, дрожать они должны были.

Лёг. Закрыл глаза.

Телефон снова.

01:17. Номер не определён.

Снял трубку.

Шум. Гул ровный, низкий; этот самый звук, который слышишь в салоне, когда ночью летишь и все спят. Двигатели. Белый шум, который через двадцать минут перестаёшь замечать, но если — прислушаться, если напрячь ухо — он заполняет всю голову. Костя слушал. Одну секунду. Две. Потом больше.

«Пап.»

Сел. Рывком. Вжал телефон в ухо — боль, острая такая.

— Ася?

Только гул.

— Ася!?

«Мы ещё летим.»

Голос. Спокойный, ровный, без паники и без слёз; как дети говорят, когда им скучно в самолёте. «Мы ещё долго летим?» — «Летим, зай, скоро приземлимся.» Вот так, обычный голос. Её голос. Или... нет. Четыре года прошло, он забыл, как она звучит. Ребёнка голос меняется каждое полугодие, это нормально; а она... ей должно быть сейчас десять лет, правда? Десять.

Гул. И тихо, едва слышно, на фоне — музыка. «Утекай». Но замедленная, в кассету словно попала плёнка, которая зажевалась, и голос Лагутенко искажается во что-то чужое, нечеловеческое. Но — узнаваемое.

Связь прервалась.

01:18.

***

Костя не уехал. Не смог, может быть, или не захотел; слово-то это, «захотел», вообще неуместное здесь, оно про выбор, а выбора что-то не было. Остался в Анталье. Продлил номер в отеле. Потом ещё раз продлил.

Каждую ночь ходит в аэропорт. Садится напротив табло — всегда одно место, третий ряд, крайний стул. Смотрит на одну строчку.

SU-2134 МОСКВА (VKO) ОЖИДАЕТСЯ

Мигает. То чаще, то реже. Может, это ему только кажется.

Четвёртую ночь рядом сел мужчина. Грузный, лет пятидесяти, в мятой рубашке из льна, сандалии, сандалии без носков. Стакан бумажный с кофе, из которого уже пар не идёт. Сел, посмотрел — не на Костю, на табло.

— Вы тоже ждёте, — произнёс он. Не вопрос. Просто констатация.

Костя повернулся.

— Мать, — сказал мужчина. — На этом рейсе была моя мать. Семьдесят два года, летела к подруге своей. Я сюда прихожу каждый вторник и каждый четверг. — Отхлебнул кофе, скривился; остыл, естественно. — Вам звонили?

Костя не ответил ничего.

— Звонят, — кивнул мужчина, как будто ответ услышал. — Не всем, но звонят. Женщина одна, из Краснодара, там у неё муж и сын были; ей звонят каждую неделю. Сын просит мороженое. Женщине сорок три года, она работу бросила, переехала сюда. В Кемере живёт. Каждую ночь — вот здесь, в аэропорту.

— Это невозможно.

— Конечно, — согласился мужчина. Смял стакан, двумя руками медленно, размеренно. — Конечно невозможно. Я инженер, я разбираюсь в том, как устроен мир. Самолёт упал, упал в море, в Чёрное море, там глубина два километра, может, три — я не помню. Все мертвы. Это единственное объяснение, которое имеет смысл. Единственное. — Выбросил стакан в мусор. Попал с первой попытки. — Но табло не очищается. И телефон звонит по ночам.

Костя смотрит на жёлтые буквы на чёрном фоне.

— А вы? Что вы думаете? — спросил он.

Мужчина встал. Одёрнул рубашку, расправил её.

— Я думаю, они летят, — сказал он. — Они ещё летят. И не могут приземлиться. Вот, собственно, и всё.

Ушёл. Шлёпанье сандалий по полу, всё тише, тише.

Костя остался один.

На табло мигнула, одна эта строка, и ему показалось — на долю секунды, за одно мигание — статус сменился.

SU-2134 МОСКВА (VKO) ПОСАДКА

Моргнул.

«ОЖИДАЕТСЯ.» Как было.

В зале — откуда-то, из чьих-то наушников, или из воздуха вообще — тонко и далеко: «Утекай, утекай, утекай...»

Костя достал телефон. 01:16.

Минута — и позвонят.

Ждал.