Лента контента

Четыре года. Всё эти четыре года в аэропорту Анталии одна строка на табло не гаснет. «Рейс SU-2134. Ожидается». Диспетчеры уходят, другие приходят, лампочки перегорают, вкручиваются новые, туристы со своими чемоданами проходят мимо день за днём — а эта строчка там. Её пытались убрать. Три раза.

В первый раз просто удалили из системы. Стёрли. На утро она вернулась. Айтишник Мурат — он работал в турецкой аэронавигации — показывал скриншоты: строка появилась в 01:17, ровно в ту минуту, когда борт VQ-BRJ исчез с радаров четыре года назад. В ту же. Мурат сказал это несколько раз, словно сам не верил. Через неделю он уволился. Ничего не объяснил, просто не пришёл.

Во второй раз поменяли всю плату табло. Выдернули старую, установили новую — корейскую, дорогую, с другой прошивкой, вообще другая железка. Двое суток пусто. Потом, ночью, уборщица позвонила в охрану: мигает. Вот так. Просто мигает. «Рейс SU-2134. Ожидается». Охранник записал на телефон — видео до сих пор в сети где-то валяется, двести тысяч просмотров там накопилось. В комментариях — люди молятся, люди ржут, кто-то пишет координаты точки над морем, где оборвался сигнал.

Третий раз табло просто выдернули из стены. Физически. Отвёрткой, кусачками, с матом на трёх языках, может, на четырёх. Дыра осталась. Провода торчат из стены как вены. Ночью загорелся аварийный экран у выхода на посадку — обычно там стрелки к туалетам показывают. На нём светилась одна строка. Та же самая.

После этого трогать перестали.

***

Приехал я в Анталию в ноябре. Не туристом. Как человек, который четыре года почти не спит — видит жёлтый чемодан каждый раз, когда глаза закроет. Мой сын был на том рейсе. Лёша, семь лет, сандалии двадцать восьмого размера, те самые из чемодана. Летел с бывшей женой. Я не полетел — смена была. Работаю диспетчером. Смешно? Диспетчер, чей ребёнок исчез с радаров. Да нет, не смешно.

Ни капли не смешно.

В аэропорту табло нашёл быстро. Висело в зоне прилёта, между кафе с дорогущим кофе и пункт обмена. Обычное, серое, жёлтые буквы. Десятки рейсов мигают: Стамбул прибыл, Берлин прибыл, Лондон задержан.

И внизу.

«SU-2134. Москва-Внуково. Ожидается».

Стоял. Смотрел. Минуту. Пять. Двадцать — не помню, не считал, со временем у меня вообще с тех пор странно. Буквы мигали неровно; знаете, как лампочка мигает в подъезде, когда контакт отходит? Вот так. Только это не лампочка, понимаете? Это рейс, которого нет. Самолёт, которого нет. Сто восемьдесят девять человек, которых нет.

Лёша, которого нет.

Охранник подошёл — пожилой турок, усы как у моржа. Тронул за плечо и что-то сказал. Я не понял. Турецкий мой ограничивается несколькими словами. Он на английский: «You okay, sir?»

Я ответил: жду свой рейс.

Он посмотрел на табло. Потом на меня. И ушёл. Быстро — почти бегом, а охранники обычно не бегают. Может, знал что-то. Может, видел таких, как я, раньше.

***

В гостинице спать не мог. Включил телевизор — турецкий музыкальный канал попался, попса какая-то, я переключал, и вот услышал. «Мумий Тролль». «Утекай». На турецком канале это играет. Лагранж там плакал бы — впрочем, Лагранж математикой занимался, не совпадениями, это я от недосыпа путаю.

«Утекай, утекай, утекай...»

Лёша эту песню любил. Не понимал слов — семь лет было, — но мелодию мычал, подпрыгивал на заднем сиденье, когда я его в школу вёз. До пятнадцатого июня.

Выключил телевизор. В номере стало тихо. Не просто тихо — вакуумно. Есть такая тишина, в которой слышишь собственный пульс? Это не та. В этой пульса не было. Ничего не было. Как будто кто-то скальпелем все звуки вырезал.

Потом телефон зазвонил.

Проводной. Гостиничный. Бежевый аппарат на тумбочке. Я снял трубку. Там был шум — гул, бормотание, как будто сто человек одновременно говорят в замкнутом пространстве. Нет. Не сто. Больше.

Сто восемьдесят девять.

И поверх гула — голос. Тонкий, детский, страшно знакомый: «Пап, мы летим. Пап, тут темно. Пап, когда мы прилетим?»

Трубка выпала. Не я её выронил — она сама. Пластик треснул об пол, и из трещины продолжал сочиться звук — далёкий, как если бы из-под чёрной воды, из двух километров глубины.

Я провод выдернул из розетки. Звук прекратился.

Сел на пол.

Долго там сидел.

***

Утром в аэропорт пошёл снова. Зачем — не спрашивайте. Ноги привели. Табло мигало. «Ожидается». Сел на скамью напротив и стал ждать.

Рядом присела женщина. Русская — журнал выдал, «Космополитен», июньский номер, четырёхлетней давности. Одета странно для ноября: платье летнее, босоножки, панама. И пахло от неё не духами. Керосином. Тонко. Как будто запах давно впитался в кожу и не совсем выветрился.

Она, не поворачиваясь, сказала:

— Вы тоже ждёте?

— Жду.

— Мы все ждём, — она страницу перелистнула. — Он опаздывает. Но прилетит. Всегда прилетает.

Я повернулся спросить — что это значит, всегда? — скамья была пуста. Журнал лежал на сиденье. Я его взял. На обложке девушка в купальнике, заголовок: «30 способов сделать лето незабываемым».

Между страниц — посадочный талон. «SU-2134. Внуково — Анталья. 14F. Комарова Е.В.»

Руки затряслись. Я в телефоне имя вбил. Елена Комарова, тридцать четыре, список пассажиров рейса SU-2134. Фото. То же лицо. То же платье — на фотографии из мемориальной группы. Летнее, с ромашками.

Она была на борту.

***

Улетел я в тот же день. На другом самолёте — слава богу, другом. Сидел у окна, смотрел на Чёрное море. Оно блестело внизу, гладкое, как стекло. Мёртвое.

В наушниках что-то крутилось. Телефон — я не трогал — сам переключился на «Утекай».

«Утекай, утекай, утекай...»

Не стал выключать.

Потому что заметил. Внизу, на воде, в бликах солнца — жёлтое пятно. Маленькое, яркое, прямоугольное.

Чемодан.

Тот самый. Четыре года назад плавал, и сейчас плывёт. На том же месте. В спокойной воде.

Я шторку иллюминатора закрыл.

Открыл.

Пятно было ближе. Не к берегу — к самолёту. Оно поднималось.

Стюардесса объявила: «Наш полёт проходит нормально...»

Жёлтое пятно росло. Уже не пятно — прямоугольник. Чемодан с наклейкой динозавра. Лёшин. Поднимался из воды — вертикально, ровно, — как будто его на невидимой нитке тянули. А за ним, из глубины, из чернот двухкилометровой толщи, проступал контур. Большой. Крылатый.

Boeing 737.

Он поднимался.

Он всегда поднимался.

***

Мой самолёт приземлился в Москве. Я вышел в зал прилёта Внуково и остановился.

Табло.

Между «Сочи — прибыл» и «Казань — регистрация» мигала строка. Жёлтые буквы на сером, неровный ритм, как прежде.

«Рейс SU-2134. Анталья. Ожидается».

И ниже, мелко, чего раньше на табло не видел:

«Пап, мы почти прилетели».

Я стою здесь. Жду.

А табло мигает.

Ил-18 трясло. Мелкая вибрация — как будто самолёт подёргивался с ознобом. Марта привыкла. Cubana de Aviación с шестидесятых на этом летала, каждый борт — со своим характером. Этот, CU-455, номер такой, подрагивал на высоте. Скрипел. Но держался, держался.

Шестьдесят семь.

В манифесте — 67. Марта запомнила число, и тут же — странная мысль: нечётное, значит, кто-то летит один, без пары. Глупость. Из тех, что лезут в голову, когда руки работают, а думать некогда. Откручиваешь крышку, выставляешь стаканчики на тележку, а мозг сам себя развлекает.

Кофе был хороший. Крепкий, кубинский, с тростниковым сахаром — не тем рафинадом, а настоящим, коричневатым, который не полностью растворяется и оседает на дне вязкой кашей, липкий. Мама варила похожий — в старой джезве, ручка отломана, изолентой замотана. Впрочем, неважно всё это. Кофе и кофе.

Она катила тележку с хвоста. Двадцать второй ряд — старая чета, оба без сахара просили. Двадцать — мужик в панаме, дрых, она обошла. Девятнадцать. Восемнадцать. Там женщина с мальчишкой, пяти лет примерно, он фломастерами что-то в блокноте царапал, язык вбок высунул, сосредоточенный, как хирург на операции. Женщина два стаканчика взяла.

— Café, por favor.

Марта налила.

На семнадцатом — парень, двадцать с чем-то, может, двадцать два, в наушниках. Из них музыка сочилась: что-то русское, с битом, слов не разобрать, но мотив — зацепился, приставучий такой. Парень кивнул, стаканчик взял, наушники не снимал.

Дальше — всё по плану. Кофе, кофе, «нет, спасибо», кофе, воды просят, кофе. Обычное.

Пилот вышел на связь где-то между четырнадцатым рядом и двенадцатым. Голос спокойный, чуть охрипший, как у всех пилотов к третьему рейсу за день.

«Señoras y señores, entramos en una zona de turbulencia. Por favor, abróchense los cinturones».

Турбулентность. Ладно, ничего. Марта тележку придержала — та дёрнулась, стаканчики звякнули. Нормально. В Бермудах всегда трясёт, воздушные ямы там, потоки, ерунда, в общем. Сорок раз этим маршрутом летала.

Свет мигнул.

Не погас — именно мигнул. Как будто выключатель щёлкнули и сразу передумали. Полсекунды, может, меньше. Марта не успела подумать — моргнула в ответ, рефлекторно, и...

Тишина. Стоп. Неправда. Двигатели гудели, вентиляция шипела, самолёт летел. Но кое-что пропало, и Марта не сразу поняла, что именно. Потом дошло — как ударить об лёд, — вдруг осознание.

Люди.

Она стояла между двенадцатым и одиннадцатым рядами. Тележка рядом, стаканчики на месте, термос тепло держит. Всё как секунду назад, только вот салон — пуст. Шестьдесят семь кресел, пусто в каждом.

Марта не закричала. Потом об этом думала — почему не закричала — и ответа не находила. Наверное, потому что крик требует, чтобы кто-то услышал. А слышать было... кому?

Она пошла по проходу. Медленно, как по минному полю; каблуки стучали, гулко, незнакомо совсем, словно коридор вдруг вытянулся.

Двадцать два. Пусто. Ремни пристёгнуты оба, аккуратно щёлкнуты на пустых сиденьях, словно люди испарились, а крепления остались. На столике — два стаканчика с кофе. Марта потрогала. Горячий, горячий совсем.

Она руку отдёрнула. Не от ожога — от другого.

Двадцать. Панама на сиденье. Больше ничего. Ремень пристёгнут.

Девятнадцать. Марта остановилась.

На восемнадцатом — где сидели мать с мальчиком, — лежал блокнот. Открытый. Фломастеры рассыпались: красный, синий, зелёный, жёлтый в щель закатился, между креслами.

Она блокнот взяла. На странице — рисунок. Детский, кривой, как рисуют все в пять лет: палка-палка-огуречик. Только не палка была. Самолёт. Узнаваемый — четыре двигателя (мальчик даже пропеллеры нарисовал, хотя Ил-18 турбовинтовой, откуда ему знать), окошки кружочками, крылья.

Самолёт летел вверх ногами.

Под рисунком — буквы. Корявые, зеркальные кое-где, но читаемые.

«МЫ УЖЕ ЗДЕСЬ»

Марта блокнот закрыла.

Кабину не помнила, как нашла. Просто — вот уже в проходе стоит, потом уже стучит в дверь. Железную, обшарпанную, с табличкой «Tripulación».

Никто.

Дверь не заперта была. Марта толкнула — и увидела то, что боялась: два пустых кресла, штурвал немного подрагивает, автопилот держит курс. За стеклом — ночь. Ни звёзд, ни огней, чернота, плотная, как асфальт чёрный, залитый.

На панели мигал один индикатор. Марта приборов не разбиралась, но цифры прочитала: 7200 метров. Скорость нормальная. Курс нормальный. Топливо нормальное. Всё нормально, только самолёт летит сам, без людей, над Бермудами, в час ночи, с шестьюдесятью семью пристёгнутыми ремнями, и ни одного — ни одного человека.

Марта села в кресло второго пилота. Руки тряслись — она это заметила, когда гарнитуру взять попыталась, та выскользнула, звякнула об подлокотник. Со второй попытки надела.

— Mayday, mayday. Cubana cuatro-cinco-cinco...

Шипение. Треск. Что-то далёкое, как будто станцию с другого края поймало. Нет, не станцию.

Музыка. Та самая, из наушников парня с семнадцатого. Русская, с битом, теперь слова расслышала Марта — не все, обрывками: «...мокрые кросы... сквозь рой медуз...». Из динамиков кабины играла. Из всех динамиков салона, Марта слышала сквозь дверь, музыка заполняла пустой самолёт, всё громче, громче.

Она гарнитуру сорвала. Музыка не остановилась.

Марта встала. В салон вышла. По проходу прошла — мимо пустых кресел, мимо ремней, мимо кофе горячего, и это было хуже всего, потому что прошло минут пятнадцать уже, кофе остыть должен был, а он — горячий, будто время в стаканчиках стояло.

Дошла до 14A.

Четырнадцатый ряд, место у окна. Помнила точно, какой-то человек там сидел... кто? Марта нахмурилась, вспоминать попыталась. До восемнадцатого помнила каждого — пара пожилая, панама, женщина с мальчиком, парень в наушниках. А четырнадцатый? Ничего. Пусто в памяти, просто не может вспомнить, кто был.

Пусто сейчас. Ремень пристёгнут. Стаканчик кофе на столике. Горячий.

И ещё. На спинке переднего кресла — конденсат. Дышал кто-то, недавно, прямо сейчас. Марта ладонь поднесла — тепло почувствовала. Не от вентиляции. Другое; живое, влажное, как дыхание спящего ребёнка, только источника нет. Никого.

Музыка стихла. В салоне — тишина по-настоящему, без двигателей, без вентиляции, без ничего. Абсолютная, ватная, невозможная пустота звука. Самолёт летел в молчании.

Потом — щелчок.

Марта обернулась.

Табло над восемнадцатым — «Пристегните ремни» — погасло. И загорелось вместо него то, чего там быть не могло; надпись, которой вообще не существует в Ил-18, которую никто не устанавливал, невозможно объяснить:

«ЗАЙМИТЕ СВОЁ МЕСТО»

Марта посмотрела на 14A. Пустое. Ремень расстёгнут. Единственный расстёгнутый ремень в самолёте.

Она поняла. Не головой — голова вопила, что это бред, что так не бывает, что сейчас проснётся в гостинице в Гаване, будильник на шесть тридцать. Но тело поняло. Ноги поняли сами. Шаг. Ещё. Шаг.

Марта села в 14A. Ремень щёлкнул. Она его не пристёгивала. Щёлкнул сам.

Свет мигнул.

...

Когда борт CU-455 приземлился в Майами — сам, автопилот, без связи, — наземные нашли в салоне шестьдесят восемь пристёгнутых ремней и шестьдесят восемь стаканчиков кофе. Все горячие.

В манифесте: шестьдесят семь пассажиров, три члена экипажа.

На 14A лежал рисунок. Самолёт вверх ногами, шестьдесят восемь кружочков в окошках и надпись кривыми буквами.

«МЫ УЖЕ ЗДЕСЬ»

Самолёт списали. Записи чёрного ящика — тридцать четыре минуты тишины. Ни голосов, ни двигателей, ни турбулентности. Тишина, и на двадцать второй минуте — пять секунд музыки. Русская песня с битом.

Эксперты не смогли её идентифицировать. Песня ещё не была написана.