Лента контента

Трамвай номер двадцать восемь скрипит. Всегда скрипел, сколько Жозе на нём работает — двадцать один год, можно сказать. На подъеме к Граса, на спуске, на повороте у церкви Сан-Висенте, где рельсы заложены так круто, что каждый раз кажется — вот сейчас, вот прямо сейчас эта груда металла и дерева соскочит, покатится вниз по булыжнику, между домами, оборвёт белье на веревках. Не соскочит. Ни разу не соскочил. Двадцать один год — и ни разу.

Но ночные рейсы.

Это совсем другое.

Днем двадцать восьмой — туристический аттракцион, в общем. Толпы с телефонами, селфи, люди упакованы как сельдь в банке, жарко, пахнет потом и дешевым кремом. Дневной трамвай — хаос, больше скажет нечего.

Ночью пусто.

Три-четыре пассажира, и те не из любопытства. Просто едят, потому что нужно куда-то добраться. Ночной двадцать восьмой идет по Алфаме, по переулкам, где стены домов помнят 1755-й год (ну, не сами стены, конечно, они давно перестроены, но фундаменты те же, и память в камнях). Фонари редко горят. Тени густые, как пережженный кофе, холодные.

На остановке «Руа да Саудаде» всегда садился один человек.

Доктор, как его называл Жозе. Имя не узнал никогда. Один раз видел — помогал пассажирке с приступом астмы, спокойно, без суеты, достал ингалятор, дал подышать, проверил пульс. Руки ухоженные, сухие, ногти коротко остриженные. Всё это Жозе видел в зеркало заднего вида.

Садился в последний вагон. Одно и то же место — у правого окна, спиной к движению. Четыре остановки в пути. Выходил на «Ларго да Академия». В переулке за площадью дом стоял — трёхэтажный, зелёная дверь, никакой вывески. Тёмный, только третий этаж светил тускло-жёлтым.

Входил туда.

Жозе заметил странность не сразу. Может, через полгода. Может раньше, просто — в один момент понял: доктор не один. Формально один, но перед ним входили люди. Разные: мужчины, женщины, молодые, постарше. С чемоданами. Со взглядом людей, которые уезжают. Не в отпуск, не просто так — уезжают. Жозе видел этот взгляд тысячу раз за двадцать один год. Выходили на той же остановке, что и доктор. Входили в тот же дом.

Обратно не ехали.

Никогда.

Жозе водил последний рейс — двадцать три сорок. Спрашивал коллег: видели людей с чемоданами, ночью, «Ларго да Академия»? Нет, говорили. Не видели. Только на его рейсе. Только поздно. Только туда.

Диск в кабине — старый, поцарапанный, купленный на развале за три евро — русский голос зазвучал. Жозе не понимал слов, но мелодия... «Над небом голубым есть город золотой...» Что-то в ней было похоже на лиссабонский свет, прозрачное, щемящее. Золотой город. Cidade dourada. Город, куда уходят.

Может быть, там оказывались люди с чемоданами?

Март. Дождь. Трамвай пуст. Жозе остановился на «Ларго да Академия», заглушил мотор, вышел. Переулок узкий, мощёный чёрным базальтом, мокрый. Зелёная дверь — закрыта. Нажал звонок.

Долго ничего.

Потом шаги. Дверь открылась.

Доктор. Те же руки, портфель, взгляд.

«Вы по записи?» спросил он.

«Нет, я...» Жозе замялся. Зачем, собственно, пришёл? Что хотел спросить?

«Я помогаю людям исчезать, — сказал доктор совершенно спокойно, как будто это самое обычное дело в мире. — Есть те, кому нужно скрыться. Долги, полиция, проблемы — не важно. Я организую переезд. Новые документы, новая страна. Платят, конечно. Но работает.»

Звучало разумно. Жозе кивнул. Развернулся. Пошёл обратно к трамваю.

На полпути почувствовал запах.

Из вентиляционной решетки в стене дома — сладковатый, плотный, как жженый жир. Дым. Невидимый, но ощутимый. В три часа ночи, из дома, который отапливается электричеством? Постойте, есть труба. На задней стене. Маленькая, еле видная, вся чёрная от копоти.

«А в городе том сад, — пел голос в кабине, куда Жозе вернулся мокрый и озябший, — все травы да цветы, гуляют там животные невиданной красы...»

Город с прозрачными воротами. Куда уходят.

Жозе больше не спрашивал ничего. Водил последний рейс, высаживал пассажиров с чемоданами на «Ларго да Академия», смотрел, как они входили в зелёную дверь. И что дальше? Может, они действительно уезжали. Может, доктор помогал. Может, дым — просто плесень, сырость, мусор.

Может быть.

Но однажды — июнь, жара, жасмин, запах тины с реки Тежу — в трамвай на «Руа да Саудаде» вошла женщина с ребёнком. Чемодан. Взгляд. Девочка лет четырёх. Она села рядом с доктором. Доктор улыбнулся. Ребёнок повернулся, помахал Жозе в зеркало.

Он помахал в ответ.

Зелёная дверь закрылась за ними.

Из трубы пошёл дым.

Ил-18 трясло. Мелкая вибрация — как будто самолёт подёргивался с ознобом. Марта привыкла. Cubana de Aviación с шестидесятых на этом летала, каждый борт — со своим характером. Этот, CU-455, номер такой, подрагивал на высоте. Скрипел. Но держался, держался.

Шестьдесят семь.

В манифесте — 67. Марта запомнила число, и тут же — странная мысль: нечётное, значит, кто-то летит один, без пары. Глупость. Из тех, что лезут в голову, когда руки работают, а думать некогда. Откручиваешь крышку, выставляешь стаканчики на тележку, а мозг сам себя развлекает.

Кофе был хороший. Крепкий, кубинский, с тростниковым сахаром — не тем рафинадом, а настоящим, коричневатым, который не полностью растворяется и оседает на дне вязкой кашей, липкий. Мама варила похожий — в старой джезве, ручка отломана, изолентой замотана. Впрочем, неважно всё это. Кофе и кофе.

Она катила тележку с хвоста. Двадцать второй ряд — старая чета, оба без сахара просили. Двадцать — мужик в панаме, дрых, она обошла. Девятнадцать. Восемнадцать. Там женщина с мальчишкой, пяти лет примерно, он фломастерами что-то в блокноте царапал, язык вбок высунул, сосредоточенный, как хирург на операции. Женщина два стаканчика взяла.

— Café, por favor.

Марта налила.

На семнадцатом — парень, двадцать с чем-то, может, двадцать два, в наушниках. Из них музыка сочилась: что-то русское, с битом, слов не разобрать, но мотив — зацепился, приставучий такой. Парень кивнул, стаканчик взял, наушники не снимал.

Дальше — всё по плану. Кофе, кофе, «нет, спасибо», кофе, воды просят, кофе. Обычное.

Пилот вышел на связь где-то между четырнадцатым рядом и двенадцатым. Голос спокойный, чуть охрипший, как у всех пилотов к третьему рейсу за день.

«Señoras y señores, entramos en una zona de turbulencia. Por favor, abróchense los cinturones».

Турбулентность. Ладно, ничего. Марта тележку придержала — та дёрнулась, стаканчики звякнули. Нормально. В Бермудах всегда трясёт, воздушные ямы там, потоки, ерунда, в общем. Сорок раз этим маршрутом летала.

Свет мигнул.

Не погас — именно мигнул. Как будто выключатель щёлкнули и сразу передумали. Полсекунды, может, меньше. Марта не успела подумать — моргнула в ответ, рефлекторно, и...

Тишина. Стоп. Неправда. Двигатели гудели, вентиляция шипела, самолёт летел. Но кое-что пропало, и Марта не сразу поняла, что именно. Потом дошло — как ударить об лёд, — вдруг осознание.

Люди.

Она стояла между двенадцатым и одиннадцатым рядами. Тележка рядом, стаканчики на месте, термос тепло держит. Всё как секунду назад, только вот салон — пуст. Шестьдесят семь кресел, пусто в каждом.

Марта не закричала. Потом об этом думала — почему не закричала — и ответа не находила. Наверное, потому что крик требует, чтобы кто-то услышал. А слышать было... кому?

Она пошла по проходу. Медленно, как по минному полю; каблуки стучали, гулко, незнакомо совсем, словно коридор вдруг вытянулся.

Двадцать два. Пусто. Ремни пристёгнуты оба, аккуратно щёлкнуты на пустых сиденьях, словно люди испарились, а крепления остались. На столике — два стаканчика с кофе. Марта потрогала. Горячий, горячий совсем.

Она руку отдёрнула. Не от ожога — от другого.

Двадцать. Панама на сиденье. Больше ничего. Ремень пристёгнут.

Девятнадцать. Марта остановилась.

На восемнадцатом — где сидели мать с мальчиком, — лежал блокнот. Открытый. Фломастеры рассыпались: красный, синий, зелёный, жёлтый в щель закатился, между креслами.

Она блокнот взяла. На странице — рисунок. Детский, кривой, как рисуют все в пять лет: палка-палка-огуречик. Только не палка была. Самолёт. Узнаваемый — четыре двигателя (мальчик даже пропеллеры нарисовал, хотя Ил-18 турбовинтовой, откуда ему знать), окошки кружочками, крылья.

Самолёт летел вверх ногами.

Под рисунком — буквы. Корявые, зеркальные кое-где, но читаемые.

«МЫ УЖЕ ЗДЕСЬ»

Марта блокнот закрыла.

Кабину не помнила, как нашла. Просто — вот уже в проходе стоит, потом уже стучит в дверь. Железную, обшарпанную, с табличкой «Tripulación».

Никто.

Дверь не заперта была. Марта толкнула — и увидела то, что боялась: два пустых кресла, штурвал немного подрагивает, автопилот держит курс. За стеклом — ночь. Ни звёзд, ни огней, чернота, плотная, как асфальт чёрный, залитый.

На панели мигал один индикатор. Марта приборов не разбиралась, но цифры прочитала: 7200 метров. Скорость нормальная. Курс нормальный. Топливо нормальное. Всё нормально, только самолёт летит сам, без людей, над Бермудами, в час ночи, с шестьюдесятью семью пристёгнутыми ремнями, и ни одного — ни одного человека.

Марта села в кресло второго пилота. Руки тряслись — она это заметила, когда гарнитуру взять попыталась, та выскользнула, звякнула об подлокотник. Со второй попытки надела.

— Mayday, mayday. Cubana cuatro-cinco-cinco...

Шипение. Треск. Что-то далёкое, как будто станцию с другого края поймало. Нет, не станцию.

Музыка. Та самая, из наушников парня с семнадцатого. Русская, с битом, теперь слова расслышала Марта — не все, обрывками: «...мокрые кросы... сквозь рой медуз...». Из динамиков кабины играла. Из всех динамиков салона, Марта слышала сквозь дверь, музыка заполняла пустой самолёт, всё громче, громче.

Она гарнитуру сорвала. Музыка не остановилась.

Марта встала. В салон вышла. По проходу прошла — мимо пустых кресел, мимо ремней, мимо кофе горячего, и это было хуже всего, потому что прошло минут пятнадцать уже, кофе остыть должен был, а он — горячий, будто время в стаканчиках стояло.

Дошла до 14A.

Четырнадцатый ряд, место у окна. Помнила точно, какой-то человек там сидел... кто? Марта нахмурилась, вспоминать попыталась. До восемнадцатого помнила каждого — пара пожилая, панама, женщина с мальчиком, парень в наушниках. А четырнадцатый? Ничего. Пусто в памяти, просто не может вспомнить, кто был.

Пусто сейчас. Ремень пристёгнут. Стаканчик кофе на столике. Горячий.

И ещё. На спинке переднего кресла — конденсат. Дышал кто-то, недавно, прямо сейчас. Марта ладонь поднесла — тепло почувствовала. Не от вентиляции. Другое; живое, влажное, как дыхание спящего ребёнка, только источника нет. Никого.

Музыка стихла. В салоне — тишина по-настоящему, без двигателей, без вентиляции, без ничего. Абсолютная, ватная, невозможная пустота звука. Самолёт летел в молчании.

Потом — щелчок.

Марта обернулась.

Табло над восемнадцатым — «Пристегните ремни» — погасло. И загорелось вместо него то, чего там быть не могло; надпись, которой вообще не существует в Ил-18, которую никто не устанавливал, невозможно объяснить:

«ЗАЙМИТЕ СВОЁ МЕСТО»

Марта посмотрела на 14A. Пустое. Ремень расстёгнут. Единственный расстёгнутый ремень в самолёте.

Она поняла. Не головой — голова вопила, что это бред, что так не бывает, что сейчас проснётся в гостинице в Гаване, будильник на шесть тридцать. Но тело поняло. Ноги поняли сами. Шаг. Ещё. Шаг.

Марта села в 14A. Ремень щёлкнул. Она его не пристёгивала. Щёлкнул сам.

Свет мигнул.

...

Когда борт CU-455 приземлился в Майами — сам, автопилот, без связи, — наземные нашли в салоне шестьдесят восемь пристёгнутых ремней и шестьдесят восемь стаканчиков кофе. Все горячие.

В манифесте: шестьдесят семь пассажиров, три члена экипажа.

На 14A лежал рисунок. Самолёт вверх ногами, шестьдесят восемь кружочков в окошках и надпись кривыми буквами.

«МЫ УЖЕ ЗДЕСЬ»

Самолёт списали. Записи чёрного ящика — тридцать четыре минуты тишины. Ни голосов, ни двигателей, ни турбулентности. Тишина, и на двадцать второй минуте — пять секунд музыки. Русская песня с битом.

Эксперты не смогли её идентифицировать. Песня ещё не была написана.

Марк летал бизнес-классом каждую неделю — Москва, Стамбул, Дубай. Он знал наизусть каждый маршрут, каждый аэропорт, каждую улыбку стюардесс. Но её улыбку он видел впервые.

Она появилась на ночном рейсе Москва — Лиссабон, и с первой секунды Марк понял: эта женщина не принадлежит ни небу, ни земле. Высокая, с тёмными волосами, убранными в тугой узел, и глазами такого странного оттенка, словно кто-то смешал мёд и пепел. Её звали Инара — он прочитал на бейдже, задержав взгляд дольше, чем следовало.

От неё пахло грозой, хотя за бортом было ясно.

Когда она наклонилась, подавая ему бокал красного, он заметил на её запястье татуировку — тонкий змей, кусающий собственный хвост. Уроборос. И змей — Марк мог поклясться — шевельнулся.

— Вам нехорошо? — спросила Инара, и её голос был такой, словно ветер гладил струны.

— Всё в порядке, — соврал он.

Она улыбнулась. Не так, как улыбаются стюардессы — профессионально и пусто. Она улыбнулась так, будто знала о нём что-то, чего он сам о себе не знал.

Марк попытался работать, открыл ноутбук, но строчки расплывались. Он ловил себя на том, что следит за ней — как она движется по салону, бесшумная, текучая, словно дым. Другие пассажиры спали, укрытые пледами, но Марку сон не шёл. Каждый раз, когда Инара проходила мимо, воздух менялся — становился гуще, теплее, пах чем-то горьким и сладким одновременно.

Около двух ночи он встал, чтобы размять ноги. Коридор между рядами тонул в полумраке, лишь тусклые огни на полу обозначали путь. Марк дошёл до кухонного отсека и остановился.

Инара стояла спиной к нему. Перед ней на откидном столике горела свеча — настоящая свеча с живым огнём, что само по себе было абсурдом на борту самолёта. Она водила пальцами над пламенем, и огонь слушался — изгибался, менял цвет с оранжевого на лиловый, на зелёный, снова на оранжевый. Её губы беззвучно шевелились.

— Тебе стоило спать, — сказала она, не оборачиваясь.

Марк должен был уйти. Каждая клетка его рационального мозга кричала: уйди, забудь, это галлюцинация от усталости. Но вместо этого он шагнул ближе.

— Что это?

Она обернулась, и свеча погасла сама собой. В темноте её глаза светились — не метафорически, а буквально, как у кошки в ночи, два тёплых медовых огонька.

— Ты действительно хочешь знать? — В её голосе не было угрозы. Было предупреждение.

— Да.

Она сделала шаг к нему, и расстояние между ними сократилось до невозможного. Марк чувствовал жар её тела, слышал, как потрескивает воздух, словно перед разрядом молнии.

— Я делаю так, чтобы самолёты не падали, — сказала Инара тихо. — Каждый рейс. Каждую ночь. Вот уже восемь лет.

Марк моргнул.

— Ты...

— Ведьма, — закончила она за него, и слово прозвучало обыденно, как «стюардесса» или «пилот». — Нас двенадцать на разных авиалиниях. Мы держим небо.

Он должен был рассмеяться. Должен был решить, что она сумасшедшая, вернуться на своё место, надеть маску для сна. Но он вспомнил шевелящуюся татуировку. Вспомнил пламя, послушное её пальцам. Вспомнил, как за десять лет перелётов ни один его рейс не задержали из-за погоды.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил он.

Инара подняла руку и коснулась его виска. Прикосновение было горячим, и Марк увидел — нет, не увидел, а почувствовал — как невидимые нити тянутся от её пальцев к обшивке самолёта, к двигателям, к каждой заклёпке. Она была связана с этой машиной, как корни связаны с землёй. Она держала их всех.

— Потому что ты единственный, кто не спит на моих рейсах, — прошептала она. — Мои чары усыпляют всех. Всех, кроме тебя. Уже третий раз.

— Третий?..

— Ты не помнишь. Я стираю. Но ты всё равно приходишь сюда. Каждый раз. Стоишь в этом коридоре и смотришь.

Марк почувствовал, как земля уходит из-под ног — хотя земли под ногами не было уже давно, только десять километров пустоты. Три раза. Он летал этим рейсом раз в месяц. Значит, три месяца она стирала ему память, а он всё равно возвращался, словно мотылёк на пламя.

— Зачем ты стираешь?

— Потому что это опасно. Для тебя.

Она отвела руку, но Марк перехватил её запястье — прямо поверх змеи-уробороса. Татуировка была горячей, почти обжигающей.

— А если я не хочу забывать?

Инара посмотрела на него, и впервые в её глазах мелькнуло что-то человеческое — не ведьмовское, не потустороннее. Страх. Обычный, голый страх.

— Те, кто помнят обо мне, начинают видеть то, что не предназначено для человеческих глаз. Тени между мирами. Существ, которые летят рядом с самолётом за облаками. Тех, от кого я вас защищаю.

— И что потом?

— Потом они сходят с ума. Или исчезают.

Марк не отпускал её запястье. Змей под его пальцами пульсировал, как второе сердцебиение.

— Тогда сотри, — сказал он. — Сотри, но оставь одно.

— Что?

— Что я хочу лететь этим рейсом снова.

Инара закрыла глаза. Когда она открыла их, свечение погасло, и она снова была просто красивой женщиной в форме авиакомпании — уставшей, с тенями под глазами, с прядью, выбившейся из узла.

— Ты упрямый, — сказала она.

— Я — человек, который не засыпает рядом с тобой. Может, в этом есть смысл?

Она не ответила. Вместо этого наклонилась и коснулась губами его лба — легко, невесомо, как касается крыла ночная бабочка. И мир на секунду стал ослепительно белым.

Марк очнулся в своём кресле. За иллюминатором розовело утро, самолёт шёл на снижение к Лиссабону. На экране перед ним мерцала карта маршрута, наушники лежали на коленях. Он не помнил, как уснул.

Но на внутренней стороне запястья, там, где вена бьётся ближе всего к коже, темнел крошечный след — будто ожог в форме змея, кусающего собственный хвост.

Он достал телефон и открыл приложение авиакомпании. Рейс Москва — Лиссабон, следующий — через три недели. Марк нажал «забронировать».

Он не знал зачем. Но знал точно — он полетит.