Лента контента

Февраль. Но свет уже не тот —
не зимний, нет. Какой-то рваный,
как будто кто-то через лёд
просунул руку. Непрестанно
меняется — то жёлт, то сер,
то вдруг ударит прямо в лужу
и расплескается. Пример
бессмысленной щедрости. Наружу

всё лезет — капли, птичий гам,
и запах мокрых досок с крыши.
Я сам не знаю — что я там
искал. Наверно, просто вышел.

А улица — она жила
своим. Трамвай за поворотом
звенел, и женщина несла
батон; и с этим вот батоном
она казалась мне — зачем? —
почти мадонной. Просто — тенью
на фоне стен, на фоне схем
сосулек. Странное сцепленье

вещей: батон, трамвай, вода,
и свет — неправильный, косматый.
Такое было — да, — когда?
В каком-то марте. Или в мае.
Нет, точно в феврале. Вот так:
февраль, и свет, и всё — впервые.
Как будто вынули пятак
из-под подкладки, и — живые

те деньги, медные, ничьи,
блестят. Не купишь на них — ладно.
Но всё-таки — лежат. Ручьи
текут по ним. И это складно,
хоть смысла нету. Вот и весь
февраль — он именно такой:
он есть, он тут, он рядом, здесь,
но объясненья — никакой.

И я стою, и свет течёт
мне в рукава, за ворот, мимо.
Февраль. Ещё не март. И вот —
уже невыносимо.

Солнце в ладонях

Я ловлю — я ловлю золотые лучи!
Они бьются в ладонях, как тёплые птицы.
Я несу их сквозь полдень — горячи, горячи! —
чтобы вечером дать им погаснуть — и слиться

с темнотой, с тишиной, с запоздалой звездой,
с той рекою, что пахнет — чем? — мятой и глиной.
Я нашёл этот мир. Он — горящий, простой.
Он — как яблоко. Спелый. С червивой серёдкой длинной.

Ну и пусть. Я кусаю. И сладко; и дрянь
эта мякоть — на вкус чуть подпорчена — впрочем,
кто откажется? Полдень. Июль. И герань
на окне покачнулась — а дальше, короче:

я стоял босиком на траве, и трава
была мокрой — от ливня? — нет, это роса, —
и казалось: вот-вот — зазвучат все слова,
все, которые прятались где-то; леса

их хранили. И реки. И камни у рек.
И стрекозы — да, да, — стрекозиные крылья
знают больше, чем знает любой человек
про мгновенье. Про хрупкость. Про нежное усилье

быть — живым. Просто — быть. Удержаться — на свету.
Не погаснуть, как спичка, от ветра случайного.
Я ловлю эти блики. Я их — не найду.
Но ловлю. Потому что — что может быть тайнее

золотого луча, что скользит по руке
и уходит — куда? — в никуда, в ерунду,
в то, что завтра забудешь. А он — вдалеке —
всё горит. Я за ним. Я иду.

Старая фотография

На карточке — мы. Сорок третий.
Июль. Привал. Трава — по пояс.
Нас четверо. И кто-то пятый
за кадром — тот, кто щёлкнул, не беспокоясь

о композиции. Война
не учит композиции. Война
учит другому: как не спать,
как есть перловку, как вставать
при артобстреле — и опять
ложиться.

Лёшка — слева. Стриженый, ушастый.
Ему тут девятнадцать. Ровно.
Он скалится; не знает ещё,
что через месяц — Курская дуга.
А дальше — тишина. Другая. Навсегда.

Серёга — рядом. Хмурый, старше.
Ему — двадцать пять, а выглядит
на сорок. У войны — свои поправки
к возрасту. Свои таблицы.
Свои коэффициенты — нам не снившиеся.

Я — третий. Узнаю себя не сразу.
Этот худой солдат с торчащими ушами,
в чужой пилотке — неужели я?
Видимо — да. По крайней мере — был.

Четвёртый — Ваня. Он — дожил.
Мы встретились в семидесятых,
случайно, в центре, на Тверской.
Он стал бухгалтером. Женатый,

с портфелем, в шляпе. Постояли.
Помолчали — как умеют молчать
только те, кто лежал в одном окопе.
Потом — вспоминали.

Но не бой. Не грохот, не осколки.
А — траву. Тот июль. Привалы.
И как Лёшка пел — фальшиво, тонко —
про какую-то Марусю. И как спали

на земле — и земля была тёплой,
и звёзды стояли низко, как фонари.
И казалось — ну что нам сделается.
Двадцать лет. Посмотри.

Фотография. Маленькая, мятая.
В ней — четверо. Трава. Июль.
И то, чего не скажешь — пятое.
То, ради чего — стою и не могу
выбросить; и не хочу — забыть.

Сорок третий. Лето. Жить.

Грёзовое

Я в комнате мечтательно-сиреневой,
где шторы — облака из крепдешина,
вкушаю ананас. И голос северный
звучит мне флейтою — капризной, длинной.

О, грёзофарс! О, вечер элегантный!
Ликёр мерцает в тонкостенном кубке.
Я — гений, я — изысканный, я — странный.
И все мои триумфы — хрупки.

Снежинки за окном — кокетки, жеманницы —
садятся на карниз, как на подмостки.
Я им рукоплещу. Берёзки-странницы
стоят в снегу — прозрачные, как отголоски

какой-то позабытой пьесы.
Впрочем — всё пьеса. Жизнь — партитура сплошь.
И я в ней — то ноктюрн, то — между прочим —
интермеццо. (Когда поймёшь?)

Пусть критик скажет: это чересчур.
Пусть! Я не для газетных рецензентов.
Я раскладываю звуки, как фигур-
ки шахматные. Вне конвентов.

Шампанское. Ноябрь. Камин.
И ты — входящая как строфа — внезапно,
неся озноб и запах мандарин-
ных долек. Лепестково. Нежно. Залпом.

Твой голос — чуть грассирующий — нов
мне каждый раз. Как первая ноябрьская
снежинка. Как мерцание шелков
в витрине. Санкт-Петербургское. Январское.

Мне говорят: поэзия — не торт,
не ананас, не крем-брюле, не устрица.
А я отвечу: именно — десерт!
И — самый лучший. И на лучшей улице.

Всё — грёза. Всё — мерцанье. Всё — каприз.
Бокал мой — пуст. И ананас — доеден.
Но остаётся — грёзоватый бриз
воспоминаний. Сладкий. Бледный.

И этот снег — за окнами — всё тише.
И эта ночь. И этот странный свет.
И я — Поэт. И никого — не выше.
И никого — нежней. Привет.

Арбатский дождь

Когда на Арбат приходит дождь —
негромкий, тёплый, деликатный, —
он не стучит, а так: берёшь
и слышишь — что-то невозвратно

уходит. Или — нет, приходит.
С дождём — не разберёшь.
Он по карнизам тихо бродит,
как старый друг. Войдёшь

в подворотню — пахнет мокрым
тополем и чем-то прежним. Год —
какой? Неважно. Пахнет окнам,
подоконникам. И вот —

старушка с авоськой, привычная,
простаивает дождь, не торопясь.
Она глядит — по-своему, столичная —
на небо. Не ругаясь. Чуть смеясь.

А дождь идёт — без повода, без цели,
без оправданья, без причин.
Он здесь ходил во все метели,
при всякой власти — без мужчин

в ту зиму, и без хлеба — в эту,
и в мае, когда всё закончилось — ходил.
Названья улиц — по декрету —
менялись. Он — не изменил.

Он Арбату — как брат. Не кровный даже —
водяной. (Какое слово. Ну и пусть.)
Он шёл, когда я был мальчишкой, каждый
вторник, среду — не запомнишь. Грусть

тут ни при чём. Или — при чём. С дождями
не поспоришь: он идёт — и всё.
Мы постоим. Помолчим. Между нами —
лужа, тёплая, и в ней — моё

лицо. И ваше. И старушкино. И чьё-то
ещё — из тех, кого давно здесь нет.
Дождь — дело тихое. Простое.
Он моет стены, крыши, свет.

И я стою. И мне — не стоит
грустить, наверное. Но — грущу.
Арбат мой. Дождь мой. Двор мой.
Не отпущу.

Жук на тропе

Я жука нашёл у тропки —
на спине лежал, в хвоинках,
шевеля ногами. Робкий
шестиногий механизм,
разлаженный и мокрый.

Бронзовый — с прозеленью, с отливом.
Панцирь, точно старый орех.
Глаза — два зерна; не злые, не тоскливые.
Просто — два зерна. Без помех.

Я стоял. Он барахтался. С минуту.
Две. И я подумал вот о чём:
он не знает ни тоски, ни смуту,
ни того, что мы зовём «потом».

Нет у жука ни памяти, ни плана.
Нет вчера. И «завтра» — тоже нет.
Есть хвоинки, запах утра — рано,
и тепло, и мокрый рыжий свет.

А ведь это, может быть, и есть
та нехитрая, та дикая наука:
не желать того, чего не съесть,
и не звать по имени разлуку.

Мир жука — не мал. Он — точен.
В нём — ни лишнего, ни зряшного куска.
Каждый корень, каждый камень — прочен,
каждая росинка — высока.

Это мы — с нашими домами,
с нашей жадностью, с тоской —
всё мельчим. А жук — над нами.
Он — огромен. Он — простой.

Я поставил жука на ноги.
Он качнулся, замер — и пошёл.
Медленно, как будто по дороге,
что давно знакома. Хорошо.

Шёл — куда? Не думая — куда.
Ёлка. Мох. Сосна. Черника.
Жизнь его — труда, труда, труда,
и ни жалобы, и ни крика.

А я пошёл своей тропой — по хвое,
мимо ёлок, мимо пней. День стоял
огромный, нелюдимый, но — живое
всё вокруг гудело. Лес дышал.

Жук пропал. А я — не пропадал.
Пока — не пропадал.

Свеча

Свеча моя! — тебя зажечь посмела
я снова — в час, когда приличным людям
давно бы спать. Но разве наше дело —
приличье? Мы с тобой — иначе судим.

Ты — жертвенней. Ты тратишь воск — свой, кровный, —
а я — едва ли — слово; то есть — почти
ничто. Но — фитилёк подрагивает — ровный
и тонкий, как та нота, что — найти

не можешь — и не надо — в тишине.
Огонёк — оранжев, робок, — мал;
но — освещает — стол, тетрадь, и — мне —
нелепый абрис пальцев — как — овал

чужого почерка — на потолке. Смотри:
моя рука — колышется — живёт —
рисует — то ли бабочку; внутри
мелькнула — птица; нет — наоборот —

а — впрочем — не поймёшь. Как славно
ты потрескиваешь! Так — учитель — тот —
старинный — бормотал: «Внемлите...» — давно
ушёл; а голос — в пустоту — живёт.

Мы — одиноки. Что ж. Зима — и кто-то
ведь должен — бодрствовать — когда весь город спит?
Мне — не уснуть: вот — маета, забота —
какая-то строка — ещё — горит

на языке — и требует — чтоб я — встала
и записала. Деспотизм — строки.
Твой — не слабей: гореть — покуда — стало
быть — есть чему гореть. Мы — двойники:

две расточительницы, обе бедные;
твой капитал — оплывший воск; а мой —
слова, и те — увы — не заповедные.
Итоги — одинаково — зимой —

убыточны: наутро — восковые
подтёки на подсвечнике; строка,
которой — стыдно. — Ладно. — Не впервые.
Но — кто-то — должен — бодрствовать — пока

не — рассвело. А рассвело — уже —
почти: окно сереет. Ты — мерцаешь
всё тише. На последнем рубеже
огня — я — благодарна. Ты — не знаешь,

конечно, — что — такое — благодарность;
твоя природа — проще: гаснуть — значит
гаснуть. Но я — я — чувствую — ту странность
того, что — кто-то — рядом — в темноте — маячит

и — светит — и — не спрашивает — для чего.
Свеча! Мне — хватит. Всё. Ложусь. Довольно.
— Спасибо, что горела. —
Вот и всё.

Я забыла перчатку в кафе —
левую, тёмную, с бурой каймой.
Мне сказали: вернитесь. — Зачем?
Всё, что брошено, — уже не моё.

Там — за столиком, в сумраке зал —
кто-то тронул мой чай остывший.
Официант ничего не сказал.
Он привык. К уходящим.

Перчатка лежит — как ладонь
без руки — на холодном сукне.
Рядом — чей-то забытый зонт.
Всё забытое тянется ко мне.

Это странно: не писем жаль,
не кольца, не последнего взгляда, —
а вот этой — коричневой — старой — детали:
кожа, пуговка, нитка, подкладка.

Я носила — и помню — без слов,
на ощупь — каждую трещинку, каждый
загиб. Это больше, чем кровь.
Это — жест. Он — однажды —

был: я сняла перчатку, когда ты вошёл.
Пальцы дрогнули — чашку задела.
Ты сказал что-то. Что — не нашёл
бы и сам. Я — смотрела.

А теперь — ничего. Литейный. Ветер.
Левая мёрзнет. Правая — в перчатке.
Но обе — пусты. И на рассвете
меня — не будет. В этом — порядке

вещей — потеря: мелкая, злая.
Не смерть, не разлука — но проще, больней:
перчатка — на стуле — чужая.
И — рука — без неё. И — день

без тепла. Я иду. Не вернусь.
Официант уберёт её к вечеру.
Или — не уберёт. Ну и пусть.
Мне — Литейный. И — ветер. И — нечему

радоваться. Но — левая — мёрзнет.
И — значит — жива.

Полевая дорога. Колея.
Пыль — и та стала нынче чужою.
Я иду. Здесь земля — вся моя,
хоть давно уже стала — ничьею.

Три избы, покосившийся тын.
Петух крикнул — и смолк, как обрезал.
Тишина. Перепрелый овин.
Запах детства — полынный, железный.

Я уехал — давно ли? Сто лет.
Или месяц. Да кто его мерил.
Только поле не знает примет
человечьих потерь и поверий.

А берёза стоит у межи.
Та же самая. Белая. Та же.
Только косы — короче, гляди.
И кора чуть грубей. Чуть поглаже

стала тропка к колодцу. Вода
ледяная, как прежде, до ломоты.
Пил — и зубы свело. Ерунда.
Мне бы этой воды — без заботы —

пить и пить. Как мальчишкой. Давно.
Когда мать выходила на крыльце
и звала: «Серёжа!» — а темно
уж было. И звёзды в кольце

над деревней стояли. Теперь — никого.
Мать не выйдет. Калитка на проволоке.
Огород зарос — лопухи. Зато
рябина! — горит у околицы.

Алым жаром горит — нестерпимо.
Как прощание. Как укор.
Я стою — и земля подо мною — любима.
И крапива. И старый забор.

Это — дом. Даже если — пустой.
Даже если давно в нём ни звука.
Половица скрипнёт под ногой.
Пахнет хлебом. И сеном. И луком.

Нет. Не пахнет. Привиделось, видно.
Занавеска мертва и бела.
Но рябина — горит. Очевидно,
что дорога — домой — привела.

Я вернулся. К чему — и не знаю.
Но стою. На крыльце. И дышу.
И полынь растираю, вдыхаю.
И — ни слова. Молчу. И — грешу

тем, что помню.

О верности

Мне женщина сказала как-то — резко,
как ножницами режут по живому:
«Верность — выдумка. Для тех, кому
не хватает смелости на поиск».

Я молчал. Не спорил. Что тут скажешь?
У неё свой опыт, у меня — свой.
Только опыт — странная опора:
он у каждого — совсем другой.

Я знал одну. Ждала — двенадцать лет.
Двенадцать — это как? Скажу: — бездна.
Ни письма. Ни карточки. Ни строчки.
А она ждала. Зачем? Ни за что. Просто.

Просто — ждала. Без объяснений, без
причины. Ей твердили: «Хватит.
Жизнь идёт! Мужчин — как звёзд на небе».
Она кивала: «Да, конечно». — Хватит?

Нет. Не хватит. Ещё год. Ещё.
И ещё один. И — снова. Зимы
сменялись. Календарь менял обложку.
Она — не менялась. Непостижимо.

Он вернулся. Через двенадцать лет.
Седой. Хромой. С дорожной сумкой мятой.
Глаза — провалы. Не герой. Не тот,
который уходил. Совсем — не тот.

Она вышла на крыльцо.
И — свет.
Не яркий. Не парадный. Не слепящий.
А — тёплый. Кухонный. Домашний. Тот,
от которого не плачут, а — вздыхают.

И он заплакал. Просто — на ступенях.
Колени подогнулись — не от боли.
От чего-то большего, чем боль.
А она сказала — тихо, будто:

«Чай на столе. Суп — в кастрюле, справа.
Снимай ботинки. Натоптал тут — Господи».

Четыре фразы. Вместо двенадцати лет.
Ни «где ты был». Ни «как ты мог». Ни крика.

Вот это — верность. Не парад знамён.
Не клятва на крови. Не пафос книжный.
А — суп в кастрюле. Тёплый чай. И свет.
И «натоптал» — как будто он вчера
ушёл за хлебом. Просто — задержался.
На двенадцать лет. Бывает, да.

Мне та женщина сказала: «Чушь.
Так не бывает. Сказки — для наивных».

А я не спорю. Просто — знаю.
Бывает. Тише, чем мы думаем.
Реже, чем хотим.
Но — бывает.
И слава Богу.

Я пил из солнца

Я пил из солнца. Долго. Жадно. В полдень,
когда земля гудела подо мной,
я запрокинул голову — и понял:
свет можно пить. Он терпкий. Золотой.

Он затекал в меня, как мёд тяжёлый,
по горлу вниз, до самого нутра,
и что-то там, внутри — звенело; пело?
Не пело — нет. Горело. До утра.

Всю ночь горело. Я лежал в постели
и чувствовал, как свет внутри — живой —
ворочается, ищет щели, двери,
и рвётся прочь — обратно, в мир большой.

А утром встал — и руки стали тонки,
прозрачны, как весенняя слюда.
Я стал — чуть-чуть — не здесь. Как отголосок.
Как блик на стенке. Был — и нет следа.

Мне говорили: «Хватит, перестань.
Нельзя вот так — глотать огонь горстями».
Я соглашался. Кланялся. И — пил.
И солнце мне текло между перстами.

Текло — и не кончалось. Потому что
у солнца нет предела. Нет — конца.
А у меня — есть горло, есть ладони,
есть жадность, раскалённая до донца.

Я ненасытен. Да. И в этом — грех,
и в этом — дар, и вся моя природа:
мне мало дня. Мне мало одного рассвета.
Мне нужно — все рассветы. За полгода.

За год. За жизнь. За тысячу — подряд.
Я выпью их — и попрошу ещё.
И солнце не откажет. Потому что —
ему я свой. Горячий. Обожжён.

Не до конца. Не до золы. Не до
того предела, где уже не больно.
А так — слегка. Чтоб помнить. Чтобы знать:
я пил из солнца.
Мне — довольно.

...Нет. Вру. Не довольно.
Никогда — не довольно.
Но язык устаёт говорить «ещё»,
и молчание — тоже ведь способ пить.
Молча. Закрыв глаза. Запрокинув — вольно —
голову. В полдень. В полночь.
Всё — одно.
Всё — солнце.
Всё — моё.