Лента контента

Весна пришла. Но не цветами —
Свинцовой невскою водой,
И над гранитными мостами
Стоит туман сырой, густой.

И город, призрачный, как прежде,
В своей предутренней тоске
Ещё хранит в себе надежду,
Как свечку тонкую в руке.

Идёт она — не та, что снилась,
Не в белом, не в шелках ночных.
Она в рассвете растворилась,
Как плач колоколов глухих.

Но я узнал её по взгляду,
По тени, что легла на снег,
По острой ледяному хладу,
Что проникает сквозь ночлег.

Петроград! Ты помнишь ль это —
Когда с Невы сходили льды,
И в окнах мартовского света
Горели бледные следы?

Тогда казалось — всё иначе,
И жизнь откроется, как дверь,
Но время шло, и мы всё плачем
По тем, кого не встретить теперь.

Весна обманчива, я знаю.
Она приходит — и уйдёт.
И я опять её встречаю,
Как путник, сбившийся в полёт.

В каналах стынет отраженье
Дворцов, застывших в полусне.
И чьё-то тихое движенье
Мерещится в ночном окне.

Она проходит мимо, мимо —
В плаще из сумрака и льда.
И сердце бьётся нелюдимо,
И гаснет в небе вдруг звезда.

Но утро будет. Будет снова
Над Петропавловкой рассвет.
И в этом городе суровом
Останется навечно след —

След той, что так и не узнала,
Что я любил, что я искал.
Она ушла. И ночь упала.
И только ветер завывал.

Весна, весна! Ты — только слово,
Пустое эхо в пустоте.
Но сердце ждёт тебя, готово
Сгореть в твоей святой мечте.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

Она садится у воды бездонной,
Где ивы плачут о былом,
И взгляд её, тоской бездомной
Пронзённый, смотрит за стеклом.

И веют древними поверьями
Её упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

* * *

Но вот она встаёт — и тени
Колышутся вослед за ней,
И я, припав на обе колени,
Молюсь — но нет уже огней.

Она уходит вдоль по берегу,
Где камыши шуршат во мгле,
И я бегу — по снегу, по оберегу —
Но след её растаял на земле.

И снова вечер. Снова дачники
В аллеях бродят, пьют вино,
И снова плачут незадачники
О том, что было так давно.

А я стою у тёмной заводи,
Где отражается луна,
И жду — когда же мне доставит
Свой лик туманный — Тишина.

И вдруг — шаги! Шелков движение!
И запах странных, дальних роз!
И сердца дикое биение,
И соль невыплаканных слёз.

Она стоит — но не подходит,
Она глядит — но не на меня,
И что-то вечное уводит
Её от жалкого огня.

Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
Но где найти такое торжище,
Где продают покой — и мне?

И каждый вечер друг единственный
В моём стакане отражён,
И влагой терпкой и таинственной
Как я, пронизан и сражён.

А рядом — у соседних столиков —
Лакеи сонные стоят,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

Но я — молчу. Я жду Незнакомку.
Ей отдано всё бытиё.
И пусть судьба меня — в потёмку,
Но я узнаю — имя её.

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале — навзрыд,
когда грохочущая слякоть
весной горящею горит.

Но я пишу о том, что — после:
о саде, спящем под снегом,
где яблони стоят, как сёстры,
укрытые февральским негой.

Здесь тишина такая — звонкая,
что слышно, как растут сугробы.
И ветка — тоненькая, ломкая —
касается оконной пробы.

Весь мир — в ожидании чуда,
которое зовётся — март.
И я, как дерево, отсюда
не двинусь — жду, когда мой старт.

Когда земля вздохнёт устало
и скинет снежное пальто,
когда всё то, что замерзало,
оттает — станет чёрт-те что!

О, это таинство природы!
О, превращенье льда в ручьи!
Когда кончаются невзгоды
и начинаются — ничьи.

Ничьи — поскольку принадлежат
всему живому на земле.
И птицы с юга прилетят,
и растворятся в общей мгле.

А я стою в саду февральском
и слышу: время шелестит.
Как страница, как шаг вальса,
который жизнь мою творит.

И нет границы между мною
и этим садом под снегом.
Мы — одно. Одной судьбою
бредём в февральском мареве нагом.