Лента контента

Аэропорт в три ночи

I.
В аэропорту в три ночи
все лица — как кафель:
белые,
одинаковые,
смытые.
Уборщица елозит шваброй
по отражениям людей.
Стирает.
А они — сидят.

II.
Табло щёлкает:
Дели —
Дели —
Дели.
Как заевшая пластинка.
Дели — это город?
Или приказ:
дели свою жизнь
на «до» полёта
и «после»?

Мужчина в кресле обнимает рюкзак,
как обнимал бы женщину —
бережно,
с закрытыми глазами,
уткнувшись.
Рюкзак не возражает.
Женщина — возражала.

III.
Стюардесса идёт сквозь зал —
нет: проплывает,
нет: прорезает,
как луч лазера через дым.
Её каблуки стучат азбукой Морзе:
точка-тире-точка —
«Я. Здесь. Не. Сплю.»

За стеклом
самолёты
дышат
горячим керосиновым паром —
туши динозавров
на асфальтовом водопое.
А звёзды над ними — мелкие, злые,
как дырки от сигарет
в чёрном бархате.

IV.
Кофейный автомат
хрипит,
как старый саксофонист
в подземном переходе:
последний аккорд —
и стаканчик.
Кофе — вода.
Вода — кофе.
Какая разница в три ночи.

Девочка лет пяти
спит на полу,
подложив под голову
плюшевого медведя.
Медведь смотрит в потолок
стеклянными глазами.
Он-то — не спит.
Он — на посту.

V.
Объявляют посадку —
все дёрнулись.
Как будто через зал
пропустили ток.
Марионетки? Нет.
Люди.
Просто уставшие настолько,
что проще — на верёвочках.

А я сижу.
Мой рейс —
потом.
Или никогда.
Или
это
и есть
мой рейс:
смотреть, как улетают другие,
и записывать — зачем? — а затем,
что в этом аквариуме из бетона,
из стекла,
из чужих голосов,
звучащих на всех языках мира —
одинаково: «Устал. Хочу домой.»

VI.
Четыре утра.
Уборщица дошла до моего отражения.
Стёрла.
А я — остался.
Значит, я — настоящий.
Или нет.
В аэропорту в четыре ночи
это не имеет значения.
Здесь все — транзитные.
Даже те,
кто никуда не летит.

Свеча в феврале
(в стиле Беллы Ахмадулиной)

Я вышла в февраль — не по делу, не к сроку,
а просто — свеча догорала в руке.
Мне было дано — по какому-то року —
идти одиноко по белой реке.

Снег падал — не снегом, а чем-то иным,
похожим на совесть, на старую тайну.
Я шла, окружённая светом ночным,
и было во мне — ожидание крайне.

О, эта привычка — дружить с тишиной,
с ней чай распивать, ей читать свои строки!
Она мне кивает: побудь же со мной,
мы обе с тобой одиноки и строги.

Как странно: я чувствую нежность к вещам —
к подсвечнику, к чашке, к перу на конверте.
Они так верны нашим лёгким плечам,
когда мы стоим на пороге бессмертья.

Февраль. И на улице — белая мгла,
и пахнет весною, ещё невозможной.
А я всё иду, и свеча так мала,
но свет её — точный. И свет её — сложный.

Мне кажется: дружба — важнее всего.
Важнее таланта, важнее удачи.
Когда человек отдаёт естество
другому — он больше себя. Он — иначе.

И вот я стою у чужого окна,
и вижу: там кто-то склонился над книгой.
И свечка моя — догорела. Она
зажглась в том окне золотистой интригой.

Так странно. Я шла — чтобы свет свой отдать.
Но свет, оказалось, — не гаснет, а множится.
И нечего больше бояться и ждать.
Февраль. И всё — сбудется. Всё — образуется.

На Арбате, в переулке тихом
(в стиле Булата Окуджавы)

На Арбате, в переулке тихом,
где фонарь качается слегка,
я иду — не с горем, и не с лихом,
просто так — рука в руке с тоской.

Здесь когда-то жили наши тени,
здесь они гуляли допоздна.
Здесь ступени помнят наши тени,
и подъезд, и старая стена.

Ах, Арбат, мой Арбат,
ты — моя отрада.
Каждый камень твой — как брат,
каждый двор — награда.

Вот старушка кормит голубей
у скамейки крашеной, зелёной.
Вот мальчишка — быстрый, как ручей —
промелькнул с улыбкою влюблённой.

И солдатик, что с войны пришёл
(а война — она всегда при деле),
тихо сел за деревянный стол
и молчит — о том, что еле-еле.

Здесь не надо громких, длинных слов.
Здесь достаточно — кивнуть соседу,
и налить вина из погребов,
и позвать на медленную беседу.

Я пою — не потому что весел,
я пою — затем, что тишина
без моих негромких, тёплых песен
была бы слишком холодна.

Февраль по крышам бродит, как бродяга,
разносит снег по старым мостовым.
Но здесь, в моём дворе, горит отвага —
негромкая, как свет над головным.

На Арбате, в переулке тихом,
где фонарь качается слегка,
я шепчу — не с горем, и не с лихом:
— Дай нам Бог. Хотя бы. На века.