Лента контента

Последний трамвай

По Москве — по ночной, по пустой —
идет трамвай. Один. Последний.
Он звенит — и звон этот простой
разрезает тишину, как бредни

режут сон. Кондукторша молчит,
потому что некому — «Ваш билет?»
Только лампочка желтая горит,
как упрямый маленький свет.

Я сижу у окна. За стеклом —
фонари, фонари, фонари.
Каждый — чей-то забытый дом.
Каждый — чья-то — ну, хочешь — бери.

А Москва за окном — велика.
А трамвай мой — мал и нелеп.
Но он едет — и это пока
мне важнее, чем утренний хлеб.

Потому что — покуда он едет,
покуда звенит — в три часа, —
значит, кто-то еще не уедет,
значит, будут еще голоса.

Будет утро. Будет метро.
Будет давка, и пот, и газета.
Но сейчас — ночь. Трамвай. Стекло.
И в стекле — отраженье поэта.

Нет — не поэта. Просто — лица.
Просто — человека в ночи.
Ах, Москва, перестань мне сниться!
Ах, трамвай, — звени и — молчи.

Арбатский дождь

Когда на Арбат приходит дождь —
негромкий, тёплый, деликатный, —
он не стучит, а так: берёшь
и слышишь — что-то невозвратно

уходит. Или — нет, приходит.
С дождём — не разберёшь.
Он по карнизам тихо бродит,
как старый друг. Войдёшь

в подворотню — пахнет мокрым
тополем и чем-то прежним. Год —
какой? Неважно. Пахнет окнам,
подоконникам. И вот —

старушка с авоськой, привычная,
простаивает дождь, не торопясь.
Она глядит — по-своему, столичная —
на небо. Не ругаясь. Чуть смеясь.

А дождь идёт — без повода, без цели,
без оправданья, без причин.
Он здесь ходил во все метели,
при всякой власти — без мужчин

в ту зиму, и без хлеба — в эту,
и в мае, когда всё закончилось — ходил.
Названья улиц — по декрету —
менялись. Он — не изменил.

Он Арбату — как брат. Не кровный даже —
водяной. (Какое слово. Ну и пусть.)
Он шёл, когда я был мальчишкой, каждый
вторник, среду — не запомнишь. Грусть

тут ни при чём. Или — при чём. С дождями
не поспоришь: он идёт — и всё.
Мы постоим. Помолчим. Между нами —
лужа, тёплая, и в ней — моё

лицо. И ваше. И старушкино. И чьё-то
ещё — из тех, кого давно здесь нет.
Дождь — дело тихое. Простое.
Он моет стены, крыши, свет.

И я стою. И мне — не стоит
грустить, наверное. Но — грущу.
Арбат мой. Дождь мой. Двор мой.
Не отпущу.

ПЕСЕНКА ДЛЯ ТЕХ, КТО БЕЖАЛ ЗА СТРОЕМ
(В стиле Булата Окуджавы)

Ах, война, ты мне снишься порою —
не огнём, не железом, не тьмой,
а мальчишкой, бегущим за строем,
и дорогой его полевой.

Он бежит, и шинель нараспашку,
и пилотка на самом боку,
и заправлена в пояс рубашка,
и смеётся он — что ж, не могу.

Он не знает ещё, этот мальчик,
что февраль ему выдаст судьбу,
что его назовут — не начальник,
не герой даже — просто: «В строю».

Но пока он бежит и смеётся,
и котомка стучит по спине,
и трава под сапожками мнётся,
и никто не стреляет. В тишине.

Пусть бежит. Пусть ещё хоть минуту.
Пусть смеётся — пока тишина.
Ведь потом он узнает, по сути,
что за слово такое — война.

Он узнает, что значит — «прикрой-ка»,
что такое — подняться в штыки.
И что песня — не просто настройка,
а последний привет от руки.

Он узнает, как пахнет разлука —
не духами, а дымом полей.
И что мамина тихая мука
тяжелее любых батарей.

Но сейчас — он бежит. Двадцать третье.
И гвоздики у вечных огней.
Мы за тех, кто на этом на свете
не увидел последних дождей.

Мы за тех, кто бежал за колонной,
кто не выжил, но выжить помог.
Ах, мальчишка, солдат непреклонный,
ты бессмертен — вот в этих вот строках.

Наливайте вина, или чаю,
или просто воды — всё равно.
Я за них поднимаю, встречаю
двадцать третье — февральское дно.

Где метель, где гвоздика, где слава,
где стоят — навсегда — имена.
Ты бежишь, мой мальчишка кудрявый.
Не догонит тебя тишина.

На Арбате, в переулке тихом
(в стиле Булата Окуджавы)

На Арбате, в переулке тихом,
где фонарь качается слегка,
я иду — не с горем, и не с лихом,
просто так — рука в руке с тоской.

Здесь когда-то жили наши тени,
здесь они гуляли допоздна.
Здесь ступени помнят наши тени,
и подъезд, и старая стена.

Ах, Арбат, мой Арбат,
ты — моя отрада.
Каждый камень твой — как брат,
каждый двор — награда.

Вот старушка кормит голубей
у скамейки крашеной, зелёной.
Вот мальчишка — быстрый, как ручей —
промелькнул с улыбкою влюблённой.

И солдатик, что с войны пришёл
(а война — она всегда при деле),
тихо сел за деревянный стол
и молчит — о том, что еле-еле.

Здесь не надо громких, длинных слов.
Здесь достаточно — кивнуть соседу,
и налить вина из погребов,
и позвать на медленную беседу.

Я пою — не потому что весел,
я пою — затем, что тишина
без моих негромких, тёплых песен
была бы слишком холодна.

Февраль по крышам бродит, как бродяга,
разносит снег по старым мостовым.
Но здесь, в моём дворе, горит отвага —
негромкая, как свет над головным.

На Арбате, в переулке тихом,
где фонарь качается слегка,
я шепчу — не с горем, и не с лихом:
— Дай нам Бог. Хотя бы. На века.