Лента контента

Арбатский дождь

Когда на Арбат приходит дождь —
негромкий, тёплый, деликатный, —
он не стучит, а так: берёшь
и слышишь — что-то невозвратно

уходит. Или — нет, приходит.
С дождём — не разберёшь.
Он по карнизам тихо бродит,
как старый друг. Войдёшь

в подворотню — пахнет мокрым
тополем и чем-то прежним. Год —
какой? Неважно. Пахнет окнам,
подоконникам. И вот —

старушка с авоськой, привычная,
простаивает дождь, не торопясь.
Она глядит — по-своему, столичная —
на небо. Не ругаясь. Чуть смеясь.

А дождь идёт — без повода, без цели,
без оправданья, без причин.
Он здесь ходил во все метели,
при всякой власти — без мужчин

в ту зиму, и без хлеба — в эту,
и в мае, когда всё закончилось — ходил.
Названья улиц — по декрету —
менялись. Он — не изменил.

Он Арбату — как брат. Не кровный даже —
водяной. (Какое слово. Ну и пусть.)
Он шёл, когда я был мальчишкой, каждый
вторник, среду — не запомнишь. Грусть

тут ни при чём. Или — при чём. С дождями
не поспоришь: он идёт — и всё.
Мы постоим. Помолчим. Между нами —
лужа, тёплая, и в ней — моё

лицо. И ваше. И старушкино. И чьё-то
ещё — из тех, кого давно здесь нет.
Дождь — дело тихое. Простое.
Он моет стены, крыши, свет.

И я стою. И мне — не стоит
грустить, наверное. Но — грущу.
Арбат мой. Дождь мой. Двор мой.
Не отпущу.

Баллада о последнем рейсе

Мне сказали: «Дорога закрыта, мужик, —
Там лавина сошла на четвёртом витке».
Я кивнул. Закурил. И полез напрямик —
Потому что на той стороне, в городке,

Ждут лекарства. И хлеб. И бензин. И тепло.
А до них — тридцать вёрст по хребту ледяному.
Мне фартило всю жизнь. Ну, допустим — везло.
Значит, хватит везенья ещё на одну дорогу.

Руль трясётся — как будто живой, как зверёк.
Фары режут пургу — да не режут, а тычут.
Справа — пропасть. И я эту пропасть берёг:
Не смотрел туда. Пропасти это — не нравится.

Там внизу — тишина. Там внизу — ни следа.
Там внизу так спокойно, что хочется выть.
А наверху — мотор, передача, езда,
И баранку крути, если хочешь дожить.

На четвёртом витке — ну, конечно — завал.
Снег спрессованный, глыбы — в два роста, не меньше.
Я ругнулся. Я вышел. Я лом отыскал.
И полчаса долбил эту стену — как бешеный.

Руки — в кровь. Рукавицы — насквозь. Холодрыга.
А в кабине — термос и полпачки «Казбека».
Я подумал: «Давай-ка без шума, без крика» —
И пролез. В щель. На брюхе. Как в сорок втором — через реку.

А потом — снова руль, снова фары, и снег,
И мотор, задыхаясь, выл волком — на ноте.
Я приехал. Я вылез. Я был — человек.
А они говорили: «Дорога закрыта. Не стоит».

Стоит.

Мне потом медсестра — рыжая, злая —
Перевязывала руки и бубнила: «Дурак».
А я сидел и думал — вот жизнь, золотая:
Кто-то ждал. И дождался. И это — не пустяк.

А дорогу наутро открыли. Расчистили.
Бульдозер прошёл, и колонна — за ним.
Но лекарства — вчера привезли. Успели.
И мальчишка — тот, с температурой — живым

Остался. Мне сказали — через месяц.
Ну, мне-то что. Я рейсы не считаю.
Но этот — помню. Странное местечко —
Память. Что попало — забываю,
А вот четвёртый виток — и глыбы — и лом —
И как полз на брюхе — это, братцы, — навсегда.

Дорога закрыта? Ну, дело — знакомое.
Езжай. Разберёшься — когда доберёшься туда.

На Арбате, в переулке тихом
(в стиле Булата Окуджавы)

На Арбате, в переулке тихом,
где фонарь качается слегка,
я иду — не с горем, и не с лихом,
просто так — рука в руке с тоской.

Здесь когда-то жили наши тени,
здесь они гуляли допоздна.
Здесь ступени помнят наши тени,
и подъезд, и старая стена.

Ах, Арбат, мой Арбат,
ты — моя отрада.
Каждый камень твой — как брат,
каждый двор — награда.

Вот старушка кормит голубей
у скамейки крашеной, зелёной.
Вот мальчишка — быстрый, как ручей —
промелькнул с улыбкою влюблённой.

И солдатик, что с войны пришёл
(а война — она всегда при деле),
тихо сел за деревянный стол
и молчит — о том, что еле-еле.

Здесь не надо громких, длинных слов.
Здесь достаточно — кивнуть соседу,
и налить вина из погребов,
и позвать на медленную беседу.

Я пою — не потому что весел,
я пою — затем, что тишина
без моих негромких, тёплых песен
была бы слишком холодна.

Февраль по крышам бродит, как бродяга,
разносит снег по старым мостовым.
Но здесь, в моём дворе, горит отвага —
негромкая, как свет над головным.

На Арбате, в переулке тихом,
где фонарь качается слегка,
я шепчу — не с горем, и не с лихом:
— Дай нам Бог. Хотя бы. На века.