Лента контента

Его звали — нет; имя стёрлось.
Мастер. Лил колокола.
Его ремесло — не умение, а голос,
Который медь в себе несла.

Он знал металл — как знают тело
Любимой. Пальцами. В огне:
Вот тут — горячей. Тут — загустело.
А тут — трещина. На самом дне.

Сказали: лей — для государя.
Такой, чтоб слышно — за двадцать вёрст.
Чтоб, ударяя,
Звонарь ронял слезу. До звёзд

Чтоб — доставало. Мастер кивнул.
Молча. Он — из тех, кто молча.
Взял глину. Взял металл. Втянул
Воздух — и не выдохнул. Точка.

Он лил — неделю. Печь дышала,
Как зверь; как лошадь — загнанная — в мыле.
Жена носила хлеб. Потом — устала.
Потом — ушла. Её — забыли.

А он — не вышел. Стоял босой, в саже.
И слушал медь. Она гудела — тонко,
Почти неслышно; только мастер скажет,
Где голос — а где дребезг, как у ребёнка,

Который плачет — ненастояще. Фальшь.
Он слышал фальшь — за три версты.
Бил по форме — слушал — и дальше:
Снова бил. Пока — из темноты

Не вышел — звук. Тот самый. Чистый.
Как нож — по мартовскому льду.
Он залил форму. Хлынул — быстрый,
Расплавленный металл; на всю длину — в дугу —

Вошёл и замер. Ночь. И — тишина.
Он сел на пол. Рядом с печью. Грязный.
Заснул. Ему — впервые — снилась она:
Медь. Поющая. Красная. Праздная.

А утром — вынули. Ударили.
О Боже.
Звук — как будто небо раскололось. Нет —
Как будто — срослось. Стало — больше.
Шире. И в него хлынул — свет.

Мастер стоял. Лицо — мокрое; от чего —
Не ваше дело. Пот ли, слёзы ли, дождь ли.
Он сделал — вот и всё. Потом — его
Не вспомнили. Но колокол — ещё. Позже —

Через сто лет — звонил. Звонит — и сейчас.
А мастер — стёрся. Имя — в земле.
Но каждый раз — вы слышите? — каждый раз,
Когда звонят — он там. В гуле. В петле

Медного голоса. Безымянный.
Босой. В саже. Живой.

Баллада о последнем рейсе

Мне сказали: «Дорога закрыта, мужик, —
Там лавина сошла на четвёртом витке».
Я кивнул. Закурил. И полез напрямик —
Потому что на той стороне, в городке,

Ждут лекарства. И хлеб. И бензин. И тепло.
А до них — тридцать вёрст по хребту ледяному.
Мне фартило всю жизнь. Ну, допустим — везло.
Значит, хватит везенья ещё на одну дорогу.

Руль трясётся — как будто живой, как зверёк.
Фары режут пургу — да не режут, а тычут.
Справа — пропасть. И я эту пропасть берёг:
Не смотрел туда. Пропасти это — не нравится.

Там внизу — тишина. Там внизу — ни следа.
Там внизу так спокойно, что хочется выть.
А наверху — мотор, передача, езда,
И баранку крути, если хочешь дожить.

На четвёртом витке — ну, конечно — завал.
Снег спрессованный, глыбы — в два роста, не меньше.
Я ругнулся. Я вышел. Я лом отыскал.
И полчаса долбил эту стену — как бешеный.

Руки — в кровь. Рукавицы — насквозь. Холодрыга.
А в кабине — термос и полпачки «Казбека».
Я подумал: «Давай-ка без шума, без крика» —
И пролез. В щель. На брюхе. Как в сорок втором — через реку.

А потом — снова руль, снова фары, и снег,
И мотор, задыхаясь, выл волком — на ноте.
Я приехал. Я вылез. Я был — человек.
А они говорили: «Дорога закрыта. Не стоит».

Стоит.

Мне потом медсестра — рыжая, злая —
Перевязывала руки и бубнила: «Дурак».
А я сидел и думал — вот жизнь, золотая:
Кто-то ждал. И дождался. И это — не пустяк.

А дорогу наутро открыли. Расчистили.
Бульдозер прошёл, и колонна — за ним.
Но лекарства — вчера привезли. Успели.
И мальчишка — тот, с температурой — живым

Остался. Мне сказали — через месяц.
Ну, мне-то что. Я рейсы не считаю.
Но этот — помню. Странное местечко —
Память. Что попало — забываю,
А вот четвёртый виток — и глыбы — и лом —
И как полз на брюхе — это, братцы, — навсегда.

Дорога закрыта? Ну, дело — знакомое.
Езжай. Разберёшься — когда доберёшься туда.

Баллада о забытом саде
(В стиле Давида Самойлова)

Есть сад — за домом, за оврагом,
за тем, что помнится едва.
Там яблони стоят зигзагом,
и в землю вросшая трава.

Туда не ходят — и напрасно:
там август длится целый год.
Там тихо. Пусто. Безопасно.
И кто-то яблоки несёт.

Не кто-то — память. Или ветер.
Или старуха у плетня.
Она была на целом свете
последней, помнившей меня.

Не тем, кто стал, а тем, кто бегал
меж этих яблонь босиком,
когда земля была как нега
и пахла тёплым молоком.

Сад зарастает. Это дело
природы — возвращать своё.
То, что цвело — отцвесть успело.
То, что болело — отболело.
Осталось общее жильё

для птиц, жуков и дождевой
воды, стекающей по листьям.
Осталось небо голубое —
единственное, что мы в жизни
не портим. Только потому,
что не дотянемся к нему.

А сад стоит. В нём август вечен.
В нём тени длинные, как весть
о том, что мир не изувечен,
что где-то яблоки — и есть.

И мальчик, тот, что был когда-то
моим началом, — жив. Он там.
Он по утрам встаёт, и — к саду,
по мокрым утренним следам.

Он знает: мир не бесконечен,
но верит — бесконечен сад.
И каждый яблоневый вечер
ему дороже всех наград.

Вот так и длится: сад — за домом,
за тем, что помнится едва.
И пахнет яблоком и дёрном,
и жизнь — простая, как трава.

Сорви — и съешь. И будет лето.
Сорви — и вспомни. Будет свет.
Есть вещи проще, чем ответы.
Есть яблоки. А смерти — нет.