Лента контента

Его звали — нет; имя стёрлось.
Мастер. Лил колокола.
Его ремесло — не умение, а голос,
Который медь в себе несла.

Он знал металл — как знают тело
Любимой. Пальцами. В огне:
Вот тут — горячей. Тут — загустело.
А тут — трещина. На самом дне.

Сказали: лей — для государя.
Такой, чтоб слышно — за двадцать вёрст.
Чтоб, ударяя,
Звонарь ронял слезу. До звёзд

Чтоб — доставало. Мастер кивнул.
Молча. Он — из тех, кто молча.
Взял глину. Взял металл. Втянул
Воздух — и не выдохнул. Точка.

Он лил — неделю. Печь дышала,
Как зверь; как лошадь — загнанная — в мыле.
Жена носила хлеб. Потом — устала.
Потом — ушла. Её — забыли.

А он — не вышел. Стоял босой, в саже.
И слушал медь. Она гудела — тонко,
Почти неслышно; только мастер скажет,
Где голос — а где дребезг, как у ребёнка,

Который плачет — ненастояще. Фальшь.
Он слышал фальшь — за три версты.
Бил по форме — слушал — и дальше:
Снова бил. Пока — из темноты

Не вышел — звук. Тот самый. Чистый.
Как нож — по мартовскому льду.
Он залил форму. Хлынул — быстрый,
Расплавленный металл; на всю длину — в дугу —

Вошёл и замер. Ночь. И — тишина.
Он сел на пол. Рядом с печью. Грязный.
Заснул. Ему — впервые — снилась она:
Медь. Поющая. Красная. Праздная.

А утром — вынули. Ударили.
О Боже.
Звук — как будто небо раскололось. Нет —
Как будто — срослось. Стало — больше.
Шире. И в него хлынул — свет.

Мастер стоял. Лицо — мокрое; от чего —
Не ваше дело. Пот ли, слёзы ли, дождь ли.
Он сделал — вот и всё. Потом — его
Не вспомнили. Но колокол — ещё. Позже —

Через сто лет — звонил. Звонит — и сейчас.
А мастер — стёрся. Имя — в земле.
Но каждый раз — вы слышите? — каждый раз,
Когда звонят — он там. В гуле. В петле

Медного голоса. Безымянный.
Босой. В саже. Живой.

В переулке — за аптекой, за углом —
Жил часовщик. Немолодой, с одним стеклом
В оправе (левый глаз — прищурен навсегда).
Он чинил часы. Казалось бы — ерунда.

Но вот в чём штука: он услышал как-то раз,
Что тикают — не механизмы. Каждый час,
Который приносили — в тряпке, в коробке, в руке —
Хранил чей-то сон. Чужой. На чужом языке.

Он разбирал их бережно: пружинка — страха; тут —
Шестерня ожидания — вот-вот, ещё чуть-чуть...
А вот — улитка нежности, свернувшаяся в спираль.
А тут — заржавевшая жаль.

Он чинил. Да-да. Чинил!
Смазывал маслом — тёплым, льняным.
Подкручивал стрелки — чтобы сон не стыл,
Чтобы шёл — не хромым, а прямым.

Ему несли — в платках, в газетах, в рукавицах —
Кошмары. Сны, что оборвались на бегу.
«Почините», — говорили. Хмурые лица.
Он кивал. Брал в руки. И — ни слова — ни гу-гу.

В его ладонях кошмар утихал — как утихает
Дождь к вечеру. Так — сам собой.
Он ставил часы обратно. Маятник — качает.
Сон — идёт. Хозяин спит. Живой.

А сам часовщик — не спал. Вернее — спал,
Но — пусто. Без картинок. Серый экран.
Свои-то сны он людям роздал. Все. Отдал.
До последнего лоскутка. До донышка. До ран,

Которые — тоже ведь — снятся.
Отдал и те. И был — доволен.
Тикал — как часы. Улыбался. Пятнадцать
Лет — без снов. Но — он был волен

В этом. Сам решил. Не жалуйтесь за него.
В переулке — за аптекой — если спросите —
Вам покажут: вот тут, мол. Витрина. Стекло.
Часовщик. Да. Заходите.