Лента контента

Февраль. Но свет уже не тот —
не зимний, нет. Какой-то рваный,
как будто кто-то через лёд
просунул руку. Непрестанно
меняется — то жёлт, то сер,
то вдруг ударит прямо в лужу
и расплескается. Пример
бессмысленной щедрости. Наружу

всё лезет — капли, птичий гам,
и запах мокрых досок с крыши.
Я сам не знаю — что я там
искал. Наверно, просто вышел.

А улица — она жила
своим. Трамвай за поворотом
звенел, и женщина несла
батон; и с этим вот батоном
она казалась мне — зачем? —
почти мадонной. Просто — тенью
на фоне стен, на фоне схем
сосулек. Странное сцепленье

вещей: батон, трамвай, вода,
и свет — неправильный, косматый.
Такое было — да, — когда?
В каком-то марте. Или в мае.
Нет, точно в феврале. Вот так:
февраль, и свет, и всё — впервые.
Как будто вынули пятак
из-под подкладки, и — живые

те деньги, медные, ничьи,
блестят. Не купишь на них — ладно.
Но всё-таки — лежат. Ручьи
текут по ним. И это складно,
хоть смысла нету. Вот и весь
февраль — он именно такой:
он есть, он тут, он рядом, здесь,
но объясненья — никакой.

И я стою, и свет течёт
мне в рукава, за ворот, мимо.
Февраль. Ещё не март. И вот —
уже невыносимо.

Вещи в пустой комнате

Вещь, позабытая в комнате, — скажем, стул —
грусти не знает. Грусть — привилегия тех,
кто обременён нервами; стул — уснул
в позе, приданной столяром, — и не для утех,
не для тоски, а просто: стоять. Ножка одна
короче прочих на полвершка; но — стоит.
Это не доблесть; скорее — мошка, вмурована
в янтарь: молчит, не звонит
друзьям, не жалуется. Стоять — ремесло
нехитрое. Но тот, кто не уходит, — не исчезает.

Я уехал. Для стен — всё просто: был некто —
и не стал. Воздух, не склонный к драме,
сомкнулся в том месте, где я курил. Как некто
не курит — прижавшись спиной к дверным косякам,
глядя на двор. Двор — квадратный. Как у Ренессанса
в планировке — без полукруглых безумств; но жаль,
что сходство — только в форме. Субстанца
иная: не мрамор — штукатурка. Февраль
на дворе — или декабрь; для пустоты — нет
разницы. Стены — не воск: не хранят ничьих
отпечатков. Их ремесло — держать потолок. Сырости след
на штукатурке — их Тициан. Трещина — их
достаток.

Пыль — единственный мемуар
о жильце. Нарастает — слоями, как империя:
слепо, неотвратимо. Три черты на стене — рост
дочери: за год, за два, за три. Критерия
нет — была ли жизнь; но — карандашный наш погост —
четвёртой черты не дождался: мы уехали.

На столе — чашка с кольцом от кофе. Вот —
иероглиф. Коричневый на белом, как залив
на карте; расшифровка: «Здесь жил; притом
пил — растворимый». Кольцо — красноречив-
ее гранита: честнее; хотя — и гранит
ни о чём не врёт; просто — кольцо от чашки
не притворяется скорбью. Оно — стоит
на столе — как факт. Без промокашки
метафизики.

Февраль за окном. Свет — горизонтальный, серый,
как чиновник, которому лень — добраться до стен.
Ложится на пол — и хватит. Стул — древней
или моложе меня — стоит. Взамен
ушедшего жильца — ничего: ни тоски, ни обиды,
ни, тем паче, — надежды. У вещей — нет
причин уходить: ни амбиций, ни лучшей виды
на жительство. Быть — где поставлен. Вот — ответ
на большинство вопросов. Стоять — когда
погасят свет и все — уйдут. Батарея
хрипит. Февраль — продолжается. Ерунда,
конечно; но — стул стоит. Ножка — кривее
прочих; и — всё-таки — стоит.
Что, если вдуматься, — уже немало.

Свеча в феврале
(в стиле Беллы Ахмадулиной)

Я вышла в февраль — не по делу, не к сроку,
а просто — свеча догорала в руке.
Мне было дано — по какому-то року —
идти одиноко по белой реке.

Снег падал — не снегом, а чем-то иным,
похожим на совесть, на старую тайну.
Я шла, окружённая светом ночным,
и было во мне — ожидание крайне.

О, эта привычка — дружить с тишиной,
с ней чай распивать, ей читать свои строки!
Она мне кивает: побудь же со мной,
мы обе с тобой одиноки и строги.

Как странно: я чувствую нежность к вещам —
к подсвечнику, к чашке, к перу на конверте.
Они так верны нашим лёгким плечам,
когда мы стоим на пороге бессмертья.

Февраль. И на улице — белая мгла,
и пахнет весною, ещё невозможной.
А я всё иду, и свеча так мала,
но свет её — точный. И свет её — сложный.

Мне кажется: дружба — важнее всего.
Важнее таланта, важнее удачи.
Когда человек отдаёт естество
другому — он больше себя. Он — иначе.

И вот я стою у чужого окна,
и вижу: там кто-то склонился над книгой.
И свечка моя — догорела. Она
зажглась в том окне золотистой интригой.

Так странно. Я шла — чтобы свет свой отдать.
Но свет, оказалось, — не гаснет, а множится.
И нечего больше бояться и ждать.
Февраль. И всё — сбудется. Всё — образуется.

Февральская лазурь
(в стиле Афанасия Фета)

Шёпот, робкое дыханье зимних звёзд,
Серебро и колыханье белых рощ,
Свет вечерний, полный грёз и полный слёз,
И февральская над полем лунь и ночь.

Тихо. Тени на снегу лежат кругом,
И мерцает тонкий лёд на мёрзлых лужах.
Пахнет сеном, пахнет тёплым молоком —
Что-то вспомнилось, что было нам так нужно.

А внизу, за перелеском, огонёк
В чьём-то окошке золотится еле-еле,
И берёзы простирают свой платок,
Серебристый, ледяной, как в колыбели.

Я стою один средь этой тишины,
И не надо мне ни слов, ни оправданий —
Только этот свет далёкой вышины,
Только этот воздух, полный ожиданий.

Снег скрипит — и в каждом звуке притаён
Целый мир невысказанных откровений.
Я как будто в эту ночь заворожён
Красотою несказанных мгновений.

И душа трепещет, словно мотылёк,
Опалённый близостью небесной сини.
И плывёт над полем лунный огонёк,
И дрожит звезда в морозной паутине.

Не спрашивай — зачем. Не говори — к чему.
Есть счастье — просто быть, и слушать, и молчать.
И отдаваться этому всему —
Чтоб снова чувствовать. И снова начинать.

Февраль уходит. Скоро — тишина
Расколется капелью и грачами.
Но эта ночь — как чаша, как луна —
Навек останется меж нами.

Метаморфозы февральского сада

Когда деревья спят в февральском сне,
Укутаны в хрустальные одежды,
Я думаю о скрытом в глубине
Огне, что зреет вопреки надежде.

Под коркой льда, в молчании корней,
В безмолвном царстве минеральных соков
Работает артель живых огней,
Не ведая ни сроков, ни упрёков.

Там атомы, сцепившись в хоровод,
Ведут свой древний танец обновленья,
Там клетка прорастает и ведёт
Свой тихий спор с законом тяготенья.

Снегирь сидит на яблоневой ветке —
Кровавый шар на мраморном стволе.
Он — часть того великого расчёта,
Что движет жизнь по мёрзнущей земле.

Что значит это? — Спрашиваю я,
Вдыхая воздух, острый, как кислота.
И сад молчит, но каждая скамья,
Каждый забор — ответ природы: вот он.

Весь мир есть лаборатория чудес:
В снежинке — формула кристалла,
В сугробе — память будущих небес,
В сосульке — музыка металла.

И я стою среди деревьев-мудрецов,
Чьи кроны — мысли, а стволы — столетья,
И слышу гул подземных голосов,
Готовящих зелёное возмездье.

Они поднимут армию листвы,
Они расколют лёд своими жилами,
Они наполнят кроны синевы
И станут снова — шумными, и милыми.

Но это — после. А пока — февраль.
Мороз рисует на стекле узоры.
И сад стоит, как каменный Грааль,
Храня внутри нерукотворные соборы.

Я знаю: в каждой спящей почке — взрыв.
В ней заперты июльские метели
Цветочной пыльцы. И, глаза закрыв,
Я слышу, как поют внутри капели.

Не торопись, мой разум, объяснять
То, что природа делает без слова.
Она умеет ждать, умеет спать,
Чтобы проснуться — вечно, вечно новой.

Так и душа, промёрзшая до дна,
Хранит в себе ростки иного лета.
И в самый чёрный час она полна
Незримого, но верного рассвета.

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале — навзрыд,
когда грохочущая слякоть
весной горящею горит.

Но я пишу о том, что — после:
о саде, спящем под снегом,
где яблони стоят, как сёстры,
укрытые февральским негой.

Здесь тишина такая — звонкая,
что слышно, как растут сугробы.
И ветка — тоненькая, ломкая —
касается оконной пробы.

Весь мир — в ожидании чуда,
которое зовётся — март.
И я, как дерево, отсюда
не двинусь — жду, когда мой старт.

Когда земля вздохнёт устало
и скинет снежное пальто,
когда всё то, что замерзало,
оттает — станет чёрт-те что!

О, это таинство природы!
О, превращенье льда в ручьи!
Когда кончаются невзгоды
и начинаются — ничьи.

Ничьи — поскольку принадлежат
всему живому на земле.
И птицы с юга прилетят,
и растворятся в общей мгле.

А я стою в саду февральском
и слышу: время шелестит.
Как страница, как шаг вальса,
который жизнь мою творит.

И нет границы между мною
и этим садом под снегом.
Мы — одно. Одной судьбою
бредём в февральском мареве нагом.