Лента контента

Возвращение

Я снова здесь. Калитка — та же,
только петля поёт иначе.
И клён, что рос у палисада, —
сломался. Пень торчит. И ладно.

Мать вышла — ахнула — и в плач.
Да тихо, тихо ты, не надо.
Я не солдат, не бродяга, не врач.
Я — сын. Пришёл. Стою у сада.

А сад-то, Господи, — зарос.
Малина лезет через крышу.
И яблоня — та, знаешь? — вкось
ушла. Я помню, как на ней дышал
май — и она белела, дурочка,
на всю деревню — напоказ.

Теперь — другое. Ствол в лишайнике.
Я постарел? Нет. Это — она.

Дед помер. Знаю. Мне писали.
Писали крупно, через строчку,
чтоб прочитал. Как будто буквы
могут заткнуть вот эту дырку
вот тут — под горлом, где першит,
когда глотаешь и не можешь.

Собака — новая. Чужая.
Глядит с крыльца, не зло — никак.
Я для неё — просто прохожий.
А я ведь строил этот дом.
Ну — помогал. Мне было восемь.
Я гвоздь согнул; дед рассмеялся.

Вот этот гвоздь. Вот он — торчит
из косяка. Согнутый. Ржавый.
И дед — торчит. Из памяти.
Согнутый. Ржавый. Мой.

Пойду — пройдусь до речки. Нет,
не надо. Речка обмелела,
мне говорили. Там теперь
бурьян стоит по пояс — смело,
как будто он тут главный.

Ладно.

Я сяду на крыльцо. Закурю.
Мать скажет: «Бросил бы». Я кивну.
И буду нюхать этот воздух —
навозный, тёплый, луковый, —
и думать: вот оно, вернулся.
А чувства — нет. Как будто кто-то
вернулся, но — не весь.

Не спрашивай, куда уходит свет,
когда закат за липами истает, —
он никуда не делся, просто — нет
его. И сад об этом — знает.

Ещё тепло. Ещё скамья хранит
твоё тепло — или своё; не важно.
И что-то в воздухе стоит — звенит? —
нет, тише: дышит. Еле. Влажно.

Сирень. Куда ж без ней. Она — везде,
она — как слух о счастье: неизбежна.
И отражается в стоячей, в той воде,
где лунный серп — и тот небрежно

прилёг на дно. Какая благодать —
вот это всё; и — невозможность
назвать. Ты пробуешь — и каждый раз
слова не те. Как будто осторожность

самой природы — в том, чтоб ускользать
от точных слов. Она — не против речи.
Она — против значений. Ей — сказать
достаточно жасмином. Этот вечер

пахнёт жасмином, мятой, чернозёмом,
дождём — вчерашним, тёплым, — и ещё
чем-то, чему я не найду — ну, что мне? —
ни имени. И — хорошо.

Так хорошо, что страшно шевельнуться.
Что если встану — и спугну?
И соловей — вот этот, справа — вдруг умолкнет,
и месяц выскользнет ко дну?

Сижу. Не шевелюсь. Дышу сиренью.
И сад стоит — огромный, тёмный, мой.
Не мой — ничей. Но в это воскресенье —
как будто мой. Как будто я — живой.

Как будто всё — не зря: ни этот вечер,
ни запах лип, ни эта тишина.
И соловей — поёт. И мне — навстречу
выходит из-за тучи — тишь — луна.

Стол. Мой стол. Четвероногий, верный,
дубовый — с трещиной наискось.
На тебе — жила. Не жила — горела!
На тебе — судьба моя — пролилась

чернилами, слезами, крошками хлеба.
На тебе — локтями — в три часа
ночи — упиралась — в небо! —
и строка — летела — в небеса.

Стол! Ты — мой пьедестал и плаха.
(Одно и то же — для поэта — да.)
На тебе — бумага. Не бумага — пряха,
а я — веретено. Года

сматывались в клубок — на тебе,
ты скрипел, ты терпел, ты нёс
эту бешеную — на себе —
жизнь. Без жалоб. Без слёз. И — до слёз.

Что я делала? — Жгла. Задыхалась. Жгла.
Выжигала — строку за строкой.
Столешница — как скала —
под рукой. Под моей — рукой.

Я уеду. Ты — останешься. Тут.
Чужой — сядет. Облокотится. Станет
есть. Борщ, может быть. И — не поймут —
ни его локти, ни твой — нагрянет

день — и всё. И — другой человек.
И — другие — чернила — и — почерк.
Но — мой — ты запомнил — навек.
По царапинам. По — заточкам.

Стол — мой. Даже когда — не мой.
Даже — в щепки. Даже — в золу.
Я уехала. Но — строкой —
нацарапала: жду. И — люблю.

Неизвестно — кого. Но — люблю.
Стол — без жильца. Стихи — без бумаги.
А я — без дома. Только — по стеклу
ночному — пальцем — буквы — во мраке.

С — Т — О — Л.
Мой.

Смычок и струны. После

...Но сердцу скрипки было больно.

А после — тишь. И бархат. И футляр.
Смычок лежал в лиловой тесной яме —
Как в обмороке. Отзвучавший жар
Ещё дрожал в натруженной упрямой

Дуге — от кончика до колодки. Но
Уже не грел. Лишь саднило — где-то там,
Где конский волос помнил: «Ля». Давно.
И канифоль. И как — прижавшись к тем

Струнам — он пел. Не он. Она — сквозь него.
А может, оба. Разве разберёшь,
Кто вёл, кто вёлся; важно ли — кого
Вело, — когда распахнутая сплошь

В звук — дверь — захлопнулась.

Потом — другие руки. Новый зал.
Другая скрипка — тоньше, суше, злей.
Он тронул струны: звук — был. И — пропал.
Как эхо в комнате без мебелей.

«Ты — не она». Но кто ж в партере слышит
Разницу? Публика — в мехах, в духах.
Критик напишет: «Превосходный вечер».
Превос-ходный.

А та — в другом футляре, в тишине —
Молчит. И — не болит. Что хуже боли:
Не чувствовать ни волоса — ни вне,
Ни музыки — ни этой сладкой доли

Дрожать — под ним. С ним. Из-за — нет, не «из-за».
Нет слова. Есть — вибрация. Был — стон.
Теперь — лишь бархат. Тишина. Репризы
Других — чужих — концертов. Метроном

Отсчитывает — что? Кому? Зачем? —
Когда единственный, кто слышал, — глух,
И единственная, что звучала, — нем.
Нема.

Лишь иногда — сквозь стенку, сквозь замок —
Ей снится что-то тонкое. Как нить.
Как будто где-то — плачет тот смычок.

Но это, может быть, — не он.

Заметался пожар голубой,
Только нынче не жжёт, а греет.
Я вернулся к дороге рябой,
Где весна над оврагом зреет.

Мне бы раньше сорваться в разгул,
Рассыпая слова, как монеты,
А теперь я к крыльцу приникнул,
Слушая, как темнеют рассветы.

Ваше имя — не крик, не плеть,
Не петля на горячей шее,
Это тихая в поле медь,
Что в закатной траве рыжеет.

Я учусь у простой воды,
Как любить, не ломая берега,
Как хранить золотые следы,
Не прося ни суда, ни бега.

Если снова заноет метель,
И прижмёт к снеговой избе нас,
Я не выберу больше хмель,
Я выберу голос и верность.

Пусть смеются: «Недолог срок
У таких, как он, покаянья».
Но во мне подымается ток
Не от вина — от дыханья.

И когда на заре петух
Развернёт над двором алое знамя,
Я скажу: этот мир не глух,
Если в нём отзываются нами.

Берёзовый плач

Не жалею, не зову, не стражду,
Всё пройдёт, как дым над головой.
Только сердце просит — дайте каждому
Вечер тихий, ласковый, родной.

За околицей звенят осины,
Месяц выплыл — тонкий, золотой.
И берёзы, словно именины,
Правят тихо — белою корой.

Я стою у старого колодца,
Где вода — как зеркало небес.
В ней луна серебряная бьётся,
И качается далёкий лес.

Помню — мать вставала на рассвете,
Молоко несла через порог.
А теперь — ни матери, ни лета,
Только ветер, стынущий у ног.

И берёзы плачут — тихо, тихо,
Каплет сок — как слёзы по стволу.
Всё ушло — и молодость, и лихо,
И кобыла ржавая в углу.

Но стою — и чувствую всей кожей:
Эта ночь — последняя моя.
И ничто меня спасти не сможет
От любви к тебе, моя земля.

Ты прости меня, родная хата,
Что ушёл, что пил, что не берёг.
Я вернулся — нищий и горбатый,
На твой белый, тёплый, мягкий порог.

И берёзы шепчут: «Мы простили.
Мы всегда прощаем. Мы — твои.»
И стоят — в серебряной мантилье —
Сторожа последние мои.