Лента контента

Ответ на знаменитое «Silentium!» Тютчева — продолжение вечного спора между молчанием и словом, тишиной и хаосом. Если оригинал призывает молчать и таить — то что случается с тем, кто послушался?

Молчал. Как велено — молчал.
Таил и чувства и мечты.
И мнил: надежен мой причал.
И мнил: нетленны те цветы —

Те тайные, в душевной мгле,
Что расцвели в моей ночи,
Как звезды ходят по земле —
Безмолвно. Вот и — ты — молчи.

Но тишина — не крепость, нет:
Она — стекло над пустотой.
Тот хаос, — древний, — тьма и свет, —
Он дышит подо мной — живой.

Мысль изреченная — есть ложь?
Пусть так. Но затаенный стон
Не лучше: это — тот же нож,
Лишь в сердце вбитый, — и — вот он —

Ни вынуть, ни сломать — торчит.
Молчи. Скрывайся. — Но — в ночи
Ты слышишь: бездна — говорит.
Она не внемлет: — ты — молчи, —

Но хаос — наш язык. Немой,
Подспудный, — он живет — в тебе.
И тишина — лишь тонкий слой
Коры — на пламенной — судьбе.

Тютчев учил: молчание спасает. Но спасает ли? Молчание — не убежище, а тонкий лед над древним хаосом. Затаенная мысль — не менее лжива, чем высказанная; она — нож, повернутый острием внутрь. А бездна — говорит, с нами или без нас.

Люблю грозу — но не в начале.
В конце. Когда уже — прошло,
и воздух пахнет, как в подвале:
сырой, тяжёлый — но светло.

Светло! — вот что необъяснимо.
Только что — мрак, хлестало в дверь,
дубы ломались, и — незримо —
менялось всё. А ты теперь

стоишь на крыльце. Босиком.
Трава — по щиколотку в луже.
И этот запах — не знаком,
хоть знаешь: он — снаружи, снаружи,

а кажется — изнутри. Из лёгких.
Как будто ты сам — отгремел,
сам молнией по тёмным стёклам
хлестнул — и вот: оцепенел.

Кузнечик.

Маленький, зелёный.
Сидит на перилах — цел.
Он тоже, видимо, гружёный
каким-то опытом. Сидел

всю эту бурю — где? под крышей?
под тем листом? в какой щели? —
не важно. Выжил. Дышит. Слышит,
как капли — с клёна — до земли.

А я — что я? Стою. Мне сорок.
Или не сорок — бог с ним, с возрастом.
Мне гроза была — как сорок сороков
колоколов: торжественно, но — поздно.

Поздно — в том смысле, что раньше
я выбегал. Под ливень — в поле.
Орал. Смеялся. Был — бесстрашней.
А нынче — крыльцо. Босые ноги в соли

вчерашнего пота. Чай на столе.
И мысль — не мысль, а так — скольженье:
как хорошо — на этой вот земле,
именно здесь, в моём несовершенстве,

стоять. Смотреть на лужу. Видеть — дно.
В нём — облако. В облаке — стрекоза.
А дальше — то, чему названья нет. Одно —
я знаю точно: после грозы — глаза

видят иначе. Резче. Каждый лист —
отдельный. Каждый — свой.
И воздух — чист.

Так чист, что стыдно — выдохнуть.

Когда дневной огонь погас
и тень упала на долины —
не мрак настал; но в этот час
иное: тайные глубины

разверзлись. Свод — уже не свод,
но бездна, хладная, нагая.
Мы — на краю; мы — у тех вод,
лежим, лица к ней обращая.

Не звёзды то — зрачки; не тьма —
но око вечности бессонной.
И холодна её дрёма,
и чужд ей наш удел земной.

О, как ничтожен наш огонь —
свеча, костёр, очаг, лампада —
пред этим светом! Положи ладонь
на землю. Слушай: ей не надо

ни слов, ни жертв. Она — жива.
Она — древнее нашей боли.
И ночь — не гибель; ночь — права.
Она — начало. Мы же — доли

её дыхания, её
бессонного круговращенья.
День — суета. Ночь — бытиё.
И звёзды — вечные — прощенье

тому, кто мал, кто — прах и тлен,
но — кто дерзнул поднять свой взор.
Блажен — сей тихий, дерзкий плен.
Блажен — души и бездны спор.

Ибо — лишь тот, кто ужаснулся, —
познал. Лишь тот, кто — замер — на краю, —
услышал, как сей мир — качнулся.
И — ночь — признал — за — жизнь свою.

Silentium сердца
(в стиле Фёдора Тютчева)

Молчи, скрывай и таи
Не чувства — нет, но корни их.
Есть в сердце тёмные слои,
Где прорастает вечный стих.

Природа — сфинкс. Но не вопрос
Она хранит в своей груди —
А только вздох, и шум берёз,
И гром, гремящий впереди.

Двойное бытие! Двойной
Огонь горит в моей крови:
Один — дневной, ручной, земной,
Другой — из хаоса любви.

Когда февральская гроза
Расколет небо пополам,
Я вижу — чьи-то вдруг глаза
Блеснут по тучевым краям.

Тот первозданный, дикий хаос,
Что дремлет в каждом из людей, —
Он пробуждается, не каясь,
В ночи, у запертых дверей.

И мысль, изречённая — не ложь,
Но слепок, тень того, что есть.
Ты подлинного не найдёшь
В словах — их слишком мало здесь.

Душа хотела б быть звездой —
Но звёзды не рождают слов.
Они горят над мерзлотой
Без объяснений, без оков.

О, как убийственно мы любим!
Но и молчим убийственней стократ.
То, что в молчании погубим, —
Сильнее слов и во сто крат.

Молчи же. Слушай тишину.
В ней больше правды, чем в речах.
Позволь февральскому окну
Светиться в утренних лучах.

И знай: последний, тайный смысл —
Не в том, что сказано вовне,
А в том, что, как небесный мыс,
Мерцает в самой глубине.