Лента контента

Куст у дороги, согбенный, седой,
весь в паутине, в пыли придорожной,
с какой неведомой думою сложной
ты замер над этой сухой бороздой?

Не ты ли свидетель моих неудач,
не ты ли запомнил вчерашние слезы?
Стоишь, обреченный на жажду и плач,
не зная ни ласки, ни милой угрозы.

И все же в тебе — потаенный огонь,
живая работа невидимых соков:
ты тянешь, упрямый, всю землю в ладонь,
ты — мера всех мер и итог всех итогов.

Как мудро устроен твой ломаный ствол,
как темен и точен закон твоих листьев!
Ветвистый философ, безмолвный посол
каких-то иных, нерасшифрованных истин —

ты учишь меня терпеливо стоять
на узком клочке между полем и шляхом,
не жаловаться, не просить, не пенять,
не жить ни поспешностью, ни даже страхом.

Я стану — как ты. Я устану хотеть.
Я выпью все горечи здешнего края.
Я буду стоять, и стоять, и стареть,
ни в чем не виня, никого не теряя.

И только однажды, под утро, в апрель,
когда от земли поднимаются росы,
и где-то заблудшая плачет свирель,
и где-то по травам бредут водовозы, —

я тихо очнусь, не пойму, не пойму:
вдруг лопнет почка, и хлынет, как пламя,
зеленая мысль — навстречу всему,
что было, что будет, что длится меж нами.

И в этой зеленой, безумной мечте,
в ее разворачивающейся короне
я выйду к высокой, простой высоте,
где все — на земле и одно — на ладони.

Люблю грозу — но не в начале.
В конце. Когда уже — прошло,
и воздух пахнет, как в подвале:
сырой, тяжёлый — но светло.

Светло! — вот что необъяснимо.
Только что — мрак, хлестало в дверь,
дубы ломались, и — незримо —
менялось всё. А ты теперь

стоишь на крыльце. Босиком.
Трава — по щиколотку в луже.
И этот запах — не знаком,
хоть знаешь: он — снаружи, снаружи,

а кажется — изнутри. Из лёгких.
Как будто ты сам — отгремел,
сам молнией по тёмным стёклам
хлестнул — и вот: оцепенел.

Кузнечик.

Маленький, зелёный.
Сидит на перилах — цел.
Он тоже, видимо, гружёный
каким-то опытом. Сидел

всю эту бурю — где? под крышей?
под тем листом? в какой щели? —
не важно. Выжил. Дышит. Слышит,
как капли — с клёна — до земли.

А я — что я? Стою. Мне сорок.
Или не сорок — бог с ним, с возрастом.
Мне гроза была — как сорок сороков
колоколов: торжественно, но — поздно.

Поздно — в том смысле, что раньше
я выбегал. Под ливень — в поле.
Орал. Смеялся. Был — бесстрашней.
А нынче — крыльцо. Босые ноги в соли

вчерашнего пота. Чай на столе.
И мысль — не мысль, а так — скольженье:
как хорошо — на этой вот земле,
именно здесь, в моём несовершенстве,

стоять. Смотреть на лужу. Видеть — дно.
В нём — облако. В облаке — стрекоза.
А дальше — то, чему названья нет. Одно —
я знаю точно: после грозы — глаза

видят иначе. Резче. Каждый лист —
отдельный. Каждый — свой.
И воздух — чист.

Так чист, что стыдно — выдохнуть.