Лента контента

Постум, виноградник выгорел. За лето
ни дождя, ни толку; хозяин мой — старик —
ругает то ли Марса, то ли поясницу.
Впрочем, разницы — чуть. Бог войны тоже хромает.

Рабыня, та, что приносила на террасу
вино и местные слухи, — сбежала с центурионом.
Он, говорят, картавит. Что ж; в любви,
как в легионе: голос — не главное. Главное — выправка.

Ты пишешь: что нового в Сенате?
Откуда мне — отсюда. Здесь до Рима,
как до следующей жизни. Далеко,
и нет уверенности, что она — случится.

Рыбак, сосед, заходит через день.
Приносит рыбу; забирает скуку.
Вчера изрек: «Кто правит — тому
и сеть рвется первому». Не Сенека. Но — прав.

Стареть в провинции — не наказание. Скорей —
привилегия: не видишь, как портреты
меняются в курии. Зато — ящерица
в трещине стены. Она бессмертна. Или просто не в курсе.

О будущем я думаю иначе.
Раньше — «что случится». Нынче — «чего уже не будет».
Вычитание, Постум, — единственная
честная арифметика. Прочее — софистика.

Пес у порога кашляет. Третий день.
Я — тоже: горло, хрип и ветер с моря.
Или — возраст. Или и то, и это.
Впрочем, лекарство — одно. Вино.

Когда-нибудь — не скоро — ты приедешь
и не узнаешь ничего: ни стен, ни голоса.
Я зарасту, как штукатурка — мхом.
Не плющ; лишайник. Но лишайник — долговечней.

Не приезжай, пожалуй. Оставайся там,
где мрамор, тоги, память и карьера.
Здесь — только море, черепица и ящерица,
которая, в отличие от нас, не помнит ничего.

И — счастлива.

Февраль. Но свет уже не тот —
не зимний, нет. Какой-то рваный,
как будто кто-то через лёд
просунул руку. Непрестанно
меняется — то жёлт, то сер,
то вдруг ударит прямо в лужу
и расплескается. Пример
бессмысленной щедрости. Наружу

всё лезет — капли, птичий гам,
и запах мокрых досок с крыши.
Я сам не знаю — что я там
искал. Наверно, просто вышел.

А улица — она жила
своим. Трамвай за поворотом
звенел, и женщина несла
батон; и с этим вот батоном
она казалась мне — зачем? —
почти мадонной. Просто — тенью
на фоне стен, на фоне схем
сосулек. Странное сцепленье

вещей: батон, трамвай, вода,
и свет — неправильный, косматый.
Такое было — да, — когда?
В каком-то марте. Или в мае.
Нет, точно в феврале. Вот так:
февраль, и свет, и всё — впервые.
Как будто вынули пятак
из-под подкладки, и — живые

те деньги, медные, ничьи,
блестят. Не купишь на них — ладно.
Но всё-таки — лежат. Ручьи
текут по ним. И это складно,
хоть смысла нету. Вот и весь
февраль — он именно такой:
он есть, он тут, он рядом, здесь,
но объясненья — никакой.

И я стою, и свет течёт
мне в рукава, за ворот, мимо.
Февраль. Ещё не март. И вот —
уже невыносимо.

Последний довод

Не убеждай меня. Я знаю:
всё сказано — и всё не то.
Я эти доводы листаю,
как старое, дрянное пальто —

на вешалке; карманы пусты,
подкладка — в клочья. Но висит.
И в этом есть — не грусть, не чувства, —
а так: привычка. Реквизит.

Ты говоришь: «Ещё не поздно».
А я не спорю. Может быть.
Но знаешь — есть такое: воздух
уже отравлен. Им — не жить.

Не то чтоб яд; скорее — скука,
такая плотная, что — сел
на стул, и всё. И даже рука
не тянется. К чему? Предел

не в том, что силы нет — о нет, —
а в том, что нечего хотеть.
Вот это, друг мой, — тот ответ,
который страшно: чистый, как жесть,

как зеркало в пустом дому, —
глядишь, а там — ни черта.
Твоё лицо. И — ни к чему.
Вот так. Закрытые уста.

Ты скажешь: «Это — малодушье».
Возможно. Да. И что с того?
Я выбрал — тишь. Своё — удушье.
Своё стоячее — ничто.

Но в этом «ничего» — свобода;
не та, что пишут на стенах,
а та, что хуже: как погода —
ни солнце, ни мороз. Ни страх.

Никто не виноват. Зима
прошла. Весна — пришла. И — что?
Мне всё равно. Мои дома
закрыты. Я стою в пальто —

том самом. На ветру. Один.
И — нечего сказать в ответ.
Последний довод — тишина.
А прочих — нет.

Люблю грозу — но не в начале.
В конце. Когда уже — прошло,
и воздух пахнет, как в подвале:
сырой, тяжёлый — но светло.

Светло! — вот что необъяснимо.
Только что — мрак, хлестало в дверь,
дубы ломались, и — незримо —
менялось всё. А ты теперь

стоишь на крыльце. Босиком.
Трава — по щиколотку в луже.
И этот запах — не знаком,
хоть знаешь: он — снаружи, снаружи,

а кажется — изнутри. Из лёгких.
Как будто ты сам — отгремел,
сам молнией по тёмным стёклам
хлестнул — и вот: оцепенел.

Кузнечик.

Маленький, зелёный.
Сидит на перилах — цел.
Он тоже, видимо, гружёный
каким-то опытом. Сидел

всю эту бурю — где? под крышей?
под тем листом? в какой щели? —
не важно. Выжил. Дышит. Слышит,
как капли — с клёна — до земли.

А я — что я? Стою. Мне сорок.
Или не сорок — бог с ним, с возрастом.
Мне гроза была — как сорок сороков
колоколов: торжественно, но — поздно.

Поздно — в том смысле, что раньше
я выбегал. Под ливень — в поле.
Орал. Смеялся. Был — бесстрашней.
А нынче — крыльцо. Босые ноги в соли

вчерашнего пота. Чай на столе.
И мысль — не мысль, а так — скольженье:
как хорошо — на этой вот земле,
именно здесь, в моём несовершенстве,

стоять. Смотреть на лужу. Видеть — дно.
В нём — облако. В облаке — стрекоза.
А дальше — то, чему названья нет. Одно —
я знаю точно: после грозы — глаза

видят иначе. Резче. Каждый лист —
отдельный. Каждый — свой.
И воздух — чист.

Так чист, что стыдно — выдохнуть.

Трава

Я наклонился к траве — и в каждой капле
увидел солнце; маленькое, слепое,
как зеркальце, забытое — нет, не в храме —
а проще: в мастерской. Утро — такое,

когда ещё — можно — не торопиться.
Земля тепла; и воздух тяжёл от влаги.
Жук ползёт по стеблю. Серьёзны лица
у тех, кто мал, — как у писца на бумаге,

чертящего — каждую — букву. Жук
не знает, что он — жук. Трава не ведает,
что — трава. И в этом незнании — вдруг —
не пустота; а полнота — и следует

ей — довериться. Ибо: назовёшь — и вот
уже не роса, а «роса»; и утро —
мельче, чем было; и жук — уже не ползёт —
а изображает. Слово — каутра —

обжигает то, что — хотело назвать.
Мы — такие: нам — без имени — пусто.
А трава — молчит. И в молчании — знать
того, что — старше — языка. Чувство —

нет; не чувство — а — то, что было — до:
до слов, до «я», до первого вздоха.
Корень — во тьме; макушка — на свету. Дно
земли — и небо — для неё — не эпоха,

а — всё — сразу. Ей — довольно — расти.
Ни памятника не нужно ей, ни славы.
Мы — помним — и потому — горим. Спасти
нас — может — только — то — чего — дубравы

и травы — не теряли: тишина.
Я отнимаю ладонь. На пальцах — влага
и запах земли — тот, чья глубина
старше меня. Из каждого оврага,

из каждой борозды — он — тот же: сырой,
тёплый, дремучий — запах всего живого.
Мы строим храмы — и — рушим. А трава — стой —
стоит — и зеленеет. Слово — слóво —

а трава — молчит. И в капле росы
горит — слепое — маленькое — солнце.
И это — больше — чем все наши — весы
добра и зла. — Жук — добрался — до донца

стебля — и замер. Утро — длится. — Тишь.
Я — выпрямляюсь. Трава — не заметила.

Вещи в пустой комнате

Вещь, позабытая в комнате, — скажем, стул —
грусти не знает. Грусть — привилегия тех,
кто обременён нервами; стул — уснул
в позе, приданной столяром, — и не для утех,
не для тоски, а просто: стоять. Ножка одна
короче прочих на полвершка; но — стоит.
Это не доблесть; скорее — мошка, вмурована
в янтарь: молчит, не звонит
друзьям, не жалуется. Стоять — ремесло
нехитрое. Но тот, кто не уходит, — не исчезает.

Я уехал. Для стен — всё просто: был некто —
и не стал. Воздух, не склонный к драме,
сомкнулся в том месте, где я курил. Как некто
не курит — прижавшись спиной к дверным косякам,
глядя на двор. Двор — квадратный. Как у Ренессанса
в планировке — без полукруглых безумств; но жаль,
что сходство — только в форме. Субстанца
иная: не мрамор — штукатурка. Февраль
на дворе — или декабрь; для пустоты — нет
разницы. Стены — не воск: не хранят ничьих
отпечатков. Их ремесло — держать потолок. Сырости след
на штукатурке — их Тициан. Трещина — их
достаток.

Пыль — единственный мемуар
о жильце. Нарастает — слоями, как империя:
слепо, неотвратимо. Три черты на стене — рост
дочери: за год, за два, за три. Критерия
нет — была ли жизнь; но — карандашный наш погост —
четвёртой черты не дождался: мы уехали.

На столе — чашка с кольцом от кофе. Вот —
иероглиф. Коричневый на белом, как залив
на карте; расшифровка: «Здесь жил; притом
пил — растворимый». Кольцо — красноречив-
ее гранита: честнее; хотя — и гранит
ни о чём не врёт; просто — кольцо от чашки
не притворяется скорбью. Оно — стоит
на столе — как факт. Без промокашки
метафизики.

Февраль за окном. Свет — горизонтальный, серый,
как чиновник, которому лень — добраться до стен.
Ложится на пол — и хватит. Стул — древней
или моложе меня — стоит. Взамен
ушедшего жильца — ничего: ни тоски, ни обиды,
ни, тем паче, — надежды. У вещей — нет
причин уходить: ни амбиций, ни лучшей виды
на жительство. Быть — где поставлен. Вот — ответ
на большинство вопросов. Стоять — когда
погасят свет и все — уйдут. Батарея
хрипит. Февраль — продолжается. Ерунда,
конечно; но — стул стоит. Ножка — кривее
прочих; и — всё-таки — стоит.
Что, если вдуматься, — уже немало.

Когда дневной огонь погас
и тень упала на долины —
не мрак настал; но в этот час
иное: тайные глубины

разверзлись. Свод — уже не свод,
но бездна, хладная, нагая.
Мы — на краю; мы — у тех вод,
лежим, лица к ней обращая.

Не звёзды то — зрачки; не тьма —
но око вечности бессонной.
И холодна её дрёма,
и чужд ей наш удел земной.

О, как ничтожен наш огонь —
свеча, костёр, очаг, лампада —
пред этим светом! Положи ладонь
на землю. Слушай: ей не надо

ни слов, ни жертв. Она — жива.
Она — древнее нашей боли.
И ночь — не гибель; ночь — права.
Она — начало. Мы же — доли

её дыхания, её
бессонного круговращенья.
День — суета. Ночь — бытиё.
И звёзды — вечные — прощенье

тому, кто мал, кто — прах и тлен,
но — кто дерзнул поднять свой взор.
Блажен — сей тихий, дерзкий плен.
Блажен — души и бездны спор.

Ибо — лишь тот, кто ужаснулся, —
познал. Лишь тот, кто — замер — на краю, —
услышал, как сей мир — качнулся.
И — ночь — признал — за — жизнь свою.

Предметы переживают нас. Вот — стул.
Он будет тут стоять, когда хозяин
Уйдёт — в последний раз. Негромкий гул
Шагов затихнет. Дом — необитаем.

И что? А ничего. Часы — идут.
Для них неважно — есть кому их слушать
Или нет. Они своё — ведут.
Бессмысленно. Упрямо. Равнодушно.

Свет падает на стол. На книгу — тут,
Где он остановился. Три страницы
До финала. Он не дочитал. Уйдут
Года — а книга будет ждать. Страница

Загнута уголком. На ней — овал
Кофейного пятна. Не испарится.
Он никогда автографов не давал.
А вот — пожалуйста: его граница,

Его последний знак — кольцо от чашки.
Такой автограф — подлинней иных.
Предметы носят наши отпечатки
Без пафоса. Без жалоб. Просто — в них

Осталось что-то. Тёплое — на кружке.
Тяжёлое — в продавленном диване.
Забытая копейка в старой кружке.
Очки — на тумбочке — привычка — рано

Их снять, положить, потереть висок...
Вот тут — вмятина. Он садился слева.
Диван запомнил. Это — не упрёк.
Предметы — не умеют гнева.

Они — честнее нас. Они — точней.
Они не врут: вот чашка — и вот место,
Где он её ставил. Тридцать тысяч дней —
В одну и ту же точку. Это — жест, а

Вернее — жизнь. Весь он — в одной привычке.
Весь — в этом круге на столе.
Предметы помнят нас. По-птичьи.
Негромко. Верно. В тёплой мгле.

И, может быть, когда совсем — потом —
Никто не вспомнит — ни лица, ни голоса —
Стул — будет. Чашка — будет. Этот дом
Ещё хранит — тепло — с полвзгляда, с полуголоса.

Каждый выбирает для себя (продолжение)

Каждый выбирает для себя —
это я уже сказал когда-то.
Повторю. Не потому что свято,
а — привычка. Как ходить, скорбя.

Каждый выбирает — тишину
или крик. Пустую полку книжную —
или ту, что ломится от книг.
Каждый выбирает глубину.

Или мелководье. Это тоже —
выбор. И не худший, между прочим.
На мели — теплее. И попроще.
И никто не тонет. Это — тоже.

Каждый выбирает свой ответ
на вопрос, который не был задан.
В этом-то и штука: если рядом
посмотреть — вопроса вовсе нет.

Есть молчание. Пустота.
Из неё мы выкраиваем смыслы,
как портной — из ткани. Только ткань
не видна. А мы — кроим. И числим.

Числим дни. И — выборы свои.
Этот — правильный, а тот — напрасный.
Но какая разница, когда
все дороги — к одному причастны?

К одному — молчанию в конце.
К тишине, которая — не выбор,
а — итог. Куда ни поверни,
тишина — одна. Она же — выход.

Каждый выбирает — даже то,
чего не выбирал: какая осень
ляжет на плечо; какое слово
скажется — само. Некрасиво. Просто.

Просто — скажется. Как выдох.
Как шаг, которого не ждал.
Каждый выбирает для себя.
Я — уже сказал.

И — повторяю.
Не затем, что верю в эти строки.
А затем, что большего — не знаю.
И — не выбираю. И — не жду.
Просто — длюсь. Как все мы.
Дальше.

Забвение — не тьма, не пустота,
Не холод запертого склепа;
Оно — иное. Это — немота
Того, что прежде было крепко.

Ты помнишь — нет, не помнишь; вот в чём суть, —
Как пахла комната сиренью?
Был май. Был чей-то голос. Чей-нибудь.
Теперь — лишь контур, полутенью

Скользящий мимо. Не схватить. Рука
Проходит сквозь — как сквозь туманность.
Не жаль. Вот что чудно́: не жаль. Пока.
Жаль будет после. Эту странность

Я знаю, как знает пловец в реке,
Что берег — где-то. Но не видит.
Течение несёт. В его руке —
Ни стебля. Он плывёт — и выплывет,

Быть может. Или — нет. Забвение
Не спрашивает разрешенья.
Оно приходит, как стихотворение, —
Без стука. Без предупрежденья.

Был день. Был голос. Было имя.
Провал. В нём — пусто и темно.
А ты стоишь — меж мёртвыми, живыми —
И разницы не видишь. Всё — одно.

Стёрлась — как надпись на могиле
Стирается дождём. И тишина
Такая — словно все забыли
Всех. Разом. Досуха. До дна.

Не боль — привычка. Не тоска, а лёд,
Который ты принял за терпенье.
Забвение — не тьма. Оно — полёт.
Но вниз. Без дна. И без мгновенья,

Когда ударишься. В том-то и штука:
Падаешь — вечно. Тихо. Невесомо.
И вспоминать — уже не больно. Не разлука —
А что-то вроде; ты — невидимо — дома.

Забвение — не враг. Оно не лечит.
Оно — сквозняк в пустом дому.
Оно — никто. И потому — калечит
Тишайше. Непричастно ни к чему.

Память воды

Вода запоминает всё, что было:
И камни, что лежали на её пути,
И небо, отражённое вполсилы,
И голос — если кто-то звал «прости».

Она несёт — не жалуясь, не плача —
Следы вещей, которых больше нет.
В ней города. В ней музыка. Задача
Воды — хранить уже ненужный свет.

Я видел, как река меняла русло —
Не вдруг, не в одночасье, а давно:
Сперва вода задумалась. Потом — потускло
Блеснула рябь. И дрогнуло — дно.

Вот так и память: катится, петляет,
Выносит ил на берег — ерунду
Какую-нибудь. Бусину. Бог знает,
Чью бусину. Я поднял — и кладу

В карман. Она чужая. Но — нагрета
Водой, и временем, и чьей-то рукой.
В ней столько накопившегося света,
Что хватит на весь берег золотой.

Река не торопилась. Я — тем более.
Мы оба знали: некуда спешить.
Она текла; я шёл вдоль — поневоле —
И думал: вот бы так же — просто жить.

Без замысла. Без цели. Просто — мимо
Холмов, и мимо ив, и мимо дней.
Течь — как вода. Быть — тихо. Быть — незримо.
И помнить всё. И не сказать — о ней.

А после — ночь. Река черна. Ни блика.
Но память не уходит — лишь молчит.
И где-то там, на дне, забытой книгой
Лежит любовь. И тихо. И — звучит.

И я стою. И берег пахнет глиной.
И кто-то — может, рыба — всплеск — и вниз.
И ночь — она огромная, длинная,
Как жизнь. Которая — не повторится.

Метаморфозы вечернего сада

Когда закатный свет, густой и медный,
ложится на стволы, как тёплый воск,
сад начинает свой обряд заветный —
работу тайную корней и розг.

Кора дубовая хранит в морщинах
столетий летопись, писанную мхом.
И каждый корень тянется в глубинах,
как развёрнутая длань — за теплом.

Вот яблоня — раскинувши объятья,
всё лето несла тяжесть сентября.
Её плоды ложились, как заклятья,
на землю, алым соком говоря.

Теперь она нага. Но не мертва —
лишь спит, и в каждой жиле, каждой почке
уже свернулась новая листва,
как бабочка — в своём слепом комочке.

Вот гусеница — сгусток вещества,
не знающий ни крыльев, ни полёта.
Но в ней уже готова красота,
которую не выразить для счёта.

Так дерево, лишённое красы,
стоит и копит силу под корою.
Его невидимые голоса
гудят подземной медленной игрою.

И если есть чему учиться
у этих яблонь и дубов —
то вот: они не станут биться
за право на любовь и кров.

Черёд листа, черёд снегов,
черёд цветения и тлена —
и смерть есть пауза меж слов
неоконченной поэмы Вселенной.

Я выхожу из сада. За спиной
деревья провожают тихим взглядом.
О чём я научился — тишиной
расскажет сад. А я побуду рядом.