Лента контента

Трава

Я наклонился к траве — и в каждой капле
увидел солнце; маленькое, слепое,
как зеркальце, забытое — нет, не в храме —
а проще: в мастерской. Утро — такое,

когда ещё — можно — не торопиться.
Земля тепла; и воздух тяжёл от влаги.
Жук ползёт по стеблю. Серьёзны лица
у тех, кто мал, — как у писца на бумаге,

чертящего — каждую — букву. Жук
не знает, что он — жук. Трава не ведает,
что — трава. И в этом незнании — вдруг —
не пустота; а полнота — и следует

ей — довериться. Ибо: назовёшь — и вот
уже не роса, а «роса»; и утро —
мельче, чем было; и жук — уже не ползёт —
а изображает. Слово — каутра —

обжигает то, что — хотело назвать.
Мы — такие: нам — без имени — пусто.
А трава — молчит. И в молчании — знать
того, что — старше — языка. Чувство —

нет; не чувство — а — то, что было — до:
до слов, до «я», до первого вздоха.
Корень — во тьме; макушка — на свету. Дно
земли — и небо — для неё — не эпоха,

а — всё — сразу. Ей — довольно — расти.
Ни памятника не нужно ей, ни славы.
Мы — помним — и потому — горим. Спасти
нас — может — только — то — чего — дубравы

и травы — не теряли: тишина.
Я отнимаю ладонь. На пальцах — влага
и запах земли — тот, чья глубина
старше меня. Из каждого оврага,

из каждой борозды — он — тот же: сырой,
тёплый, дремучий — запах всего живого.
Мы строим храмы — и — рушим. А трава — стой —
стоит — и зеленеет. Слово — слóво —

а трава — молчит. И в капле росы
горит — слепое — маленькое — солнце.
И это — больше — чем все наши — весы
добра и зла. — Жук — добрался — до донца

стебля — и замер. Утро — длится. — Тишь.
Я — выпрямляюсь. Трава — не заметила.

Рукопись, найденная в столе
(в стиле Арсения Тарковского)

Я — дерево. Мои слова — листва.
Они шумят, пока не стихнет ветер.
А замолчат — и вся моя молва
Останется в корнях, где вечный вечер.

Я рос из камня, из земли и глины,
Из голосов, которых больше нет.
Во мне живут все отзвуки долины,
Где пастухи встречали первый свет.

Мне снится стол. На нём — стакан воды,
Тетрадь раскрыта, ручка наготове.
И чьи-то незаконченные сны
Записаны на первом полуслове.

Кто этот я, что пишет в темноте?
Какая жизнь стоит за каждой строчкой?
Я — только голос в общей пустоте,
Я — только свет за самой дальней точкой.

Мне дали плоть — и в плоти я узнал
Такую боль, какую знает камень,
Когда его скульптор высекал
И обнажил лицо своими руками.

Я помню всё: и мать, и молоко,
И первый снег, летящий мимо окон,
И то, как было странно и легко
Впервые быть живым — непрочным коконом.

Но жизнь моя — не линия, а круг.
Я возвращаюсь к тем же перекрёсткам,
Где тот же снег, и тот же тёплый друг,
И тот же свет по тем же занавескам.

И рукопись, найденная в столе,
Окажется моим завещаньем:
Не верьте смерти. Верьте той земле,
Что дышит тихим обещаньем.

Я — дерево. И после листопада,
Когда стою в одном своём стволе,
Мне ничего от мира и не надо —
Лишь оставаться деревом в земле.