Лента контента

ДВОЙНОЕ

Мне нужно то, чего на свете нет.
Не свет, не тьма — а между ними.
Не голос, не молчанье — третий цвет,
которому не знаю имени.

Определись, — мне говорят. — Скажи!
А я — ни «да», ни «нет». Я — между.
Как тень свечи, которую — не жги —
она горит сама. Без надежды.

Люблю. И в том же вздохе — ненавижу.
Хочу — и отхожу. Молчу —
и говорю. Я Бога вижу —
и — не вижу. Шепчу:

— За что Ты дал мне двое глаз?
Одним — Тебя. Другим — пустыню.
Одним — рассвет. Другим — тот час,
когда рассвет становится полынью.

Двойное — все. Двойной — и я.
(Виновен. Не «виновата» — нет.)
Одна душа — как холод лезвия.
Другая — как его же свет.

И обе — я. И обе — не-я.
Не разделить. Не склеить. Не понять.
Стою — фонарь на черной воде — ничья.
Горю. Ни для кого. Опять.

Не жди. Я не приду. Не потому,
что не хочу — хочу, — но вдруг
я принесу с собой свою же тьму?
И тьма — тебя?.. Замкнется круг.

Горю. И этого — довольно.
Мне — не больно. Не больно.

Стол помнил то, чего не помню я.

Он знал, как пахла мать — мукой, бедой
и чем-то третьим, у чего нет имени
на нашем языке. На языке дерева —
быть может, есть. Но мы его не учим.

Из вяза — темный, тяжелей судьбы.
Солонка, хлеб, тупой нож — и свет
из-за двери, косой, нетерпеливый,
как взгляд ребенка, заглянувшего — и тут же
убежавшего прочь. Свет тоже убегает.
Но стол — стоит.

Он старше всех, кого я знал.
Он был уже — когда отец не ведал,
что я случусь. Когда и деда
не было. Стол — был. Стоял
в той комнате, которой нет давно,
и в нем — как в сердцевине — все обеды,
все руки, все глаза, весь хлеб, все молоко.

Я трогаю столешницу. Вот — шрам.
Глубокий, старый. Кто его оставил —
нож? Время? Чья-то злость? Неважно.
Шрам — как морщина: помнит, но не скажет.

Вот вечер. Ставлю чашку — мокрый след,
кольцо на дереве. Годичное кольцо
моей руки, не вяза; но стол примет
и это — как принял все, что было до.

И после — тоже примет. Стол стоит.
Не потому что крепок; по привычке.
Как мир стоит. Как этот долгий свет,
уже погасший, но еще — горячий.

Рукопись, найденная в столе
(в стиле Арсения Тарковского)

Я — дерево. Мои слова — листва.
Они шумят, пока не стихнет ветер.
А замолчат — и вся моя молва
Останется в корнях, где вечный вечер.

Я рос из камня, из земли и глины,
Из голосов, которых больше нет.
Во мне живут все отзвуки долины,
Где пастухи встречали первый свет.

Мне снится стол. На нём — стакан воды,
Тетрадь раскрыта, ручка наготове.
И чьи-то незаконченные сны
Записаны на первом полуслове.

Кто этот я, что пишет в темноте?
Какая жизнь стоит за каждой строчкой?
Я — только голос в общей пустоте,
Я — только свет за самой дальней точкой.

Мне дали плоть — и в плоти я узнал
Такую боль, какую знает камень,
Когда его скульптор высекал
И обнажил лицо своими руками.

Я помню всё: и мать, и молоко,
И первый снег, летящий мимо окон,
И то, как было странно и легко
Впервые быть живым — непрочным коконом.

Но жизнь моя — не линия, а круг.
Я возвращаюсь к тем же перекрёсткам,
Где тот же снег, и тот же тёплый друг,
И тот же свет по тем же занавескам.

И рукопись, найденная в столе,
Окажется моим завещаньем:
Не верьте смерти. Верьте той земле,
Что дышит тихим обещаньем.

Я — дерево. И после листопада,
Когда стою в одном своём стволе,
Мне ничего от мира и не надо —
Лишь оставаться деревом в земле.

Реквием по уходящему веку

Век уходит. Не машет рукой,
не оглядывается на пороге.
Только пепел летит над рекой,
только трещины в старой дороге.

Мы стояли — свидетели дней,
что рассыпались, точно монеты.
Всё быстрее. Всё глуше. Темней.
Только эхо — и то без ответа.

Что оставим? Слова на бумаге,
отпечатки ладоней в пыли,
полинявшие старые флаги,
очертанья забытой земли.

Время — странный, неверный партнёр:
то ведёт, как в медлительном вальсе,
то швыряет тебя на ковёр,
и не важно — смеёшься иль плачешь.

Я смотрю в это мутное небо,
где созвездия путают строй,
где луна, будто корочка хлеба,
подаётся над мёрзлой землёй.

И не страшно. И странно не страшно.
Век уходит — приходит другой.
Только в памяти башня, та башня,
где мы были ещё молодой.

Ты и я. Или только я сам.
Разве важно теперь, кто остался?
Ветер гонит листву по холмам,
и никто ни о чём не догадался.

Это время — оно, как вода:
утекает сквозь пальцы, сквозь память.
Остаются одни провода
да желанье — хоть что-то — оставить.

Но и это пройдёт. И пройдём
мы с тобою, как тени на стенах.
Только свет за промёрзшим окном,
только снег в переулках смиренных.

Век уходит. И я ухожу.
Не навстречу ему — параллельно.
Я за краешек жизни держусь,
но держусь — невесомо, бесцельно.

Что сказать на прощанье? «Прости»?
Или «помни»? Или «будь счастлив»?
Все слова — это только пути,
по которым уходят, уставши.

Пусть уходит. И мы — не вослед.
Мы — иначе. Мы — рядом, быть может.
И на том берегу — тоже свет.
И на том берегу — тоже дрожишь.

Век уходит. Молчим. Тишина.
В этой точке — начало и вечность.
И пустая в ночи сторона
нам сулит только новые встречи.

В империи зимы, где каждый день — как век,
где снег скрипит, как совесть виноватых,
я — странник, перешедший через Стикс
на лодке из газетных страниц мятых.

Время здесь измеряется иначе:
не минутами — провалами в себя.
И какая-то ворона, плача,
кружит над пустырём, тоску рябя.

Что есть пространство? Промежуток между
двумя несостоявшимися «да».
Я обращаюсь к небу, как к одежде,
которую не снять уже — беда.

Фонарь горит. Под ним — круг жёлтый, мёрзлый.
В кругу том — ничего. Пустое место.
Так и душа: горит, а смысл — розный,
рассыпался, как старое тесто.

И что сказать? Что жизнь прошла, как поезд,
который опоздал на полчаса?
Что одиночество — не боль, а повесть,
которую читают небеса?

Декабрь. Двадцатый век уже в музее.
А этот — новый — так похож на старый.
И мы, должно быть, тоже не умнее
тех, кто сгорел в предшествующем жаром.

Но в этом есть свобода — знать заранее,
что всё пройдёт, как проходили греки.
И это — не проклятие, а знание,
которое освобождает веки.