Лента контента

Дождь прошел. И от камня несет, как от пса.
Виноградник зачах — ни вина, ни настойки.
Все на свете, мой Постум, живет полчаса,
если мерить эпохой. А мерить — не стоит.

Тот философ, что жил у фонтана, на спуске,
помер в августе — тихо, в долгах, без затей.
Говорят, перед смертью заговорил по-этрусски.
Мертвым, впрочем, — какая нам разница — чей.

Я купил себе тогу из грубого льна.
Расшитая прежняя стала как панцирь.
Чем ты проще одет, тем ясней, что спина
при тебе. А не в чьих-нибудь скверных ей танцах.

Моя женщина стала молчать к ноябрю.
Я спросил ее — что? Говорит мне: «Ничто».
Это, Постум, страшнее, чем просто «Не люблю»:
от «ничто» не спасают ни грелка, ни вино.

Сосед-ростовщик обзавелся рабыней из Тира.
Она, правда, глядит на него — свысока.
Собственность — штука, мой Постум, обратная миру:
чем ты больше имеешь — тем гуще тоска.

Говорят, что провинция учит терпенью.
Может статься. Но, скорее, она приучает
к равнодушию. Листья ложатся на ступени.
И никто их — заметь — не сметает.

Я гляжу на закат — не от нежности, Постум.
Просто запад теплей, чем восток, где когорты,
и знамена, и пыль, и удушливый воздух
той державы, которой мы, в общем-то, жертвы.

Если вдруг соберешься — приезжай по весне.
Ни дворцов не увидишь, ни мраморных лестниц.
Но фонтан еще бьет. И в приморской стране
это, Постум, важнее, чем Рим. И чем Цезарь.

Постум, виноградник выгорел. За лето
ни дождя, ни толку; хозяин мой — старик —
ругает то ли Марса, то ли поясницу.
Впрочем, разницы — чуть. Бог войны тоже хромает.

Рабыня, та, что приносила на террасу
вино и местные слухи, — сбежала с центурионом.
Он, говорят, картавит. Что ж; в любви,
как в легионе: голос — не главное. Главное — выправка.

Ты пишешь: что нового в Сенате?
Откуда мне — отсюда. Здесь до Рима,
как до следующей жизни. Далеко,
и нет уверенности, что она — случится.

Рыбак, сосед, заходит через день.
Приносит рыбу; забирает скуку.
Вчера изрек: «Кто правит — тому
и сеть рвется первому». Не Сенека. Но — прав.

Стареть в провинции — не наказание. Скорей —
привилегия: не видишь, как портреты
меняются в курии. Зато — ящерица
в трещине стены. Она бессмертна. Или просто не в курсе.

О будущем я думаю иначе.
Раньше — «что случится». Нынче — «чего уже не будет».
Вычитание, Постум, — единственная
честная арифметика. Прочее — софистика.

Пес у порога кашляет. Третий день.
Я — тоже: горло, хрип и ветер с моря.
Или — возраст. Или и то, и это.
Впрочем, лекарство — одно. Вино.

Когда-нибудь — не скоро — ты приедешь
и не узнаешь ничего: ни стен, ни голоса.
Я зарасту, как штукатурка — мхом.
Не плющ; лишайник. Но лишайник — долговечней.

Не приезжай, пожалуй. Оставайся там,
где мрамор, тоги, память и карьера.
Здесь — только море, черепица и ящерица,
которая, в отличие от нас, не помнит ничего.

И — счастлива.

Город на краю империи

Здесь, на краю империи, где ветер
полощет флаги прошлых кораблей,
я думаю о том, что будет после —
когда замолкнет голос площадей.

Здесь камень помнит больше, чем бумага,
здесь каждый переулок — палимпсест,
где время пишет новые романы
поверх историй выцветших невест.

Империя — понятие пространства,
которое не терпит пустоты.
Она заполнит площади и парки
своими монументами, но ты

останешься один в своей квартире,
где батарея греет, как вчера,
где тот же чайник, та же чашка, те же
засохшие чернила до утра.

Что остаётся от империи? Акцент,
привычка к длинным фразам, силуэт
колонн на фоне облака, и эта
тоска по тем, кого давно уж нет.

Здесь научились жить без горизонта,
здесь потолок заменяет небосвод,
и человек становится покорным —
не потому что верит, а живёт.

Я вышел на балкон. Вечерний город
лежал внизу, как брошенный пиджак.
Фонарь качался. Кто-то пёс бездомный
брёл по двору. И я подумал: так

и будет вечно — этот свет в окошке,
этот трамвай, звенящий вдалеке,
и этот человек, что смотрит в небо
с остывшей сигаретой на руке.

Империя уходит, оставляя
свои следы — в планировке улиц,
в ширине проспектов, в высоте фасадов,
в глазах старух, которые не спят.

И ты стоишь, последний из могикан,
на лестничной площадке, между сном
и явью, между прошлым и грядущим,
с ключом в руке перед своим замком.

И думаешь: а может, это — лучше,
чем быть частицей грандиозных дел?
Быть никем в империи закатной,
смотреть в окно и знать: ты уцелел.

Здесь, на краю, где кончается суша
и начинается другая жизнь,
ты понимаешь главное: империя —
это всего лишь способ удержись

от бездны, от хаоса, от распада
на атомы, на буквы, на слова.
Но бездна всё равно тебя настигнет.
И это тоже истина — права.

На Невском камни спят, как мёртвые века,
И в каждом — отзвук чьих-то голосов.
Я слышу: Пётр, Екатерина, облака
Перемешались с памятью дворцов.

Вода каналов — чёрная смола,
Где отражаются мосты и шпили.
Империя отсюда начала
Свой путь — и мы её не отпустили.

Гранит державный, холоден и сер,
Хранит в себе дыхание столетий.
Вот здесь когда-то проходил Гомер
Под видом нищего — и были дети,

Что за копейки пели у ворот
Про славу, про величие, про горе.
А ныне — только ветер у высот
И равнодушный взгляд балтийской хмори.

Архитектура — застывший крик
Об идеальном мире, недоступном.
Каменотёс свой выточил язык
И замолчал — молчаньем неподкупным.

Колонны Казанского собора —
Как строй солдат, уснувших на века.
Они стоят без ропота, без спора,
И над Невой плывут едва-едва облака.

Я знаю: этот город — не для нас,
Он создан для империй и видений.
Мы — только тени в предрассветный час,
Мелькнувшие меж каменных ступеней.

Но есть в граните тайная струна,
Что отзывается на голос человечий.
И если ночь особенно темна —
Ты слышишь: камни говорят о вечном.

Они поют о том, что красота
Сильнее смерти, времени, забвенья.
И Медный всадник — точка, запятая —
В великой книге нашего падения.

Петрополь, Петербург, Петроград —
Три имени для города-химеры.
Он смотрит в воду пристально, назад,
Где тонут отражения и веры.

А я иду по набережной, где
Фонарь качается, как маятник столетий.
И в каждой трещине, в каждой звезде —
Вопрос, на который некому ответить.