Лента контента

Эй!
Площадь —
брусчатая,
каменная,
гудит подо мной
миллионом подошв.
Тротуары — растянутые
жилы рваные,
а у фонарей
железный
грозный
рост.

Я —
один из тысяч,
винтик,
заклепка,
шестерня в часах
городского нутра.
Но во мне —
взрывается
каждая клетка,
как граната,
которой —
давно уж пора!

Город!
Ты —
мой кузнечный молот,
ты —
моя наковальня,
моя руда.
Я тобою
выкован,
обуглен,
расколот,
и в груди гудит
телеграфом
провода.

Слышишь?
Это —
не сердце.
Это — турбина.
Это — пар под крышкой,
готовый взреветь.
Я кричу
в твою
бетонную спину:
дай мне —
либо площадь,
либо смерть!

Дай мне трибуну,
железную,
ржавую,
дай мне —
голос,
чтоб тысячи
оглохли в крик!
Я не стану
шептать
полупраздную,
полусобственную правду
в воротник.

Эй, прохожий!
Ты —
что,
оглох?
ты — слепой?
Видишь:
надо мной
восходит
горящее знамя!
Это — я.
Это — мы.
Это — наш
проливной,
не дождем —
а гневом
пролившийся
пламень.

Площадь —
тесна!
Раздвиньте
кварталы!
Я —
распирающий
грудью
ваш чугунный покой.
Я —
последний поэт
из последней заставы,
встающий
с брусчатки
в небо
ногой.

Опять над городом — лиловый,
тяжелый, предвечерний дым.
И снова я, к тебе готовый,
стою бездомным и седым.

Фонарь качнется — и качнется
вся улица, как пьяный плот.
И кто-то в сумраке смеется,
и кто-то за руку берет.

Ты обещала. Ты молчала.
Ты проходила, не дыша.
И в снежной мгле берет начало
моя бессонная душа.

В трактире, чадном и угарном,
скрипач выводит свой мотив,
и газ дрожит огнем янтарным,
кого-то к гибели склонив.

А там, за вьюгой, за домами,
за белым кружевом окна —
Ты, недостижная, веками
плывешь, как сон, как тишина.

И я иду. И снег слепою
рукой бросает мне в лицо.
И замыкается с тобою
кольца холодное кольцо.

Над городом — лиловый дым,
дрожат фонарные кометы.
Я снова молод и томим
тоской несбывшейся приметы.

Снег косо падает в провал
пустых, заплаканных проспектов.
Кто звал меня? Никто не звал.
И нет ни писем, ни ответов.

В витрине — мутный огонек,
буфетчик дремлет за стаканом.
А там, где улицы поток
свернул и тает за туманом, —

Она. В мехах. И снег на ней
не тает — стынет, как корона.
Из-под опущенных бровей —
два неба. Холодно. Бездонно.

Я знаю все. Я ждал ее
сто лет, и зим, и отпеваний.
И вот — пришла. И все — вранье:
и явь, и снег, и эти ставни.

Качнулась. Скрылась. Замело
ее следы. И только эхо
шагов — да талое стекло
витрин. Да чей-то смех. Помеха.

Стою. Курю. Часы бьют шесть.
А может, семь — кому есть дело.
Метель. И в этом что-то есть
неназванное. Оробело

я поднял ворот и побрел
туда, где гасли фонари,
где день, не начатый еще,
уже сгорел. Гори. Гори.

Эй,
асфальт!
Ты — сволочь гладкая,
ты — лощеный,
ты — в пиджаке.
По тебе
прошел я с лопаткою,
с кровью
на правом виске.

Город.
Железо.
Гудок.
И — точка.

А дальше — бегом, бегом —
до площади,
где трамвай,
как раненая бабочка,
бьется
провисшим
крылом-проводом
об столбы,
об афишные тумбы,
об мокрый
лоснящийся пах
асфальта,
об руки прохожих,
спешащих
с портфелями
в скверы,
в конторы,
в продмаги,
в никуда —
в самый вкусный,
самый
полезный из адов!

Я
кричу.
Не слышит никто.

Гражданин в шляпе —
кивает.
Гражданка в перчатках —
плывет.
Милиционер —
регулирует, важный,
как римский сенатор
на пенсии.
А я —
с лопатой,
в грязи по колено,
в краске,
в известке,
с ведром на плече —
я
что? я —
бесплатное приложение
к этой
расчудесной
витринной
речи!

Стоп.

Думаю: ладно.
Выдохну. Покурю.
Достану из кармана
комок махорки,
спичку,
плевок,
и себя самого —
в три погибели,
на корточках,
у чугунной решетки
над теплой
котельной
душой
города.

Город,
ты — мой.
Я тебя
не отдам.
Ни биржевику,
ни поэту-эстету,
ни той,
что в шелка
закутала спину
и едет
на
антикварном
взлете
daimler-Бенце.

Город,
я — твой
каменщик,
штукатур,
кровельщик,
звонарь,
кочегар,
я
твой нерв,
твой кулак,
твой охрипший
фабричный
хрип.

И потому —
счет.
Город,
дай счет.
За сапоги — раз.
За надежду — два.
За мою
не дожитую
до тридцати
голову —
круглую сумму, прошу,
с приплатой
за каждое
мутное
утро,
когда
я вставал
не с той
ноги,
с той стороны
кровати,
где кровать
была —
доской.

Ты
не ответишь.

Ладно.
Пойду —
строить тебя
дальше.
С лопаткой.
С руганью.
С песней —
кривой,
не оркестровой,
с гудящей,
как провод
под током,
с той, что —
не для салона,
а для
живого,
для
двуногого,
для
утреннего,
для
рабочего
уха!

БЕССОННИЦА

Город —
не спит.
И я —
не сплю.

Мы с городом —
два пса,
два бессонных пса.
Он скулит
фонарями
в мою
слепую полосу окна.

А я —
лежу.
Потолок — как льдина.
Мысли —
крысами —
друг за другом —
вброд по мозгу.
Шарк.
Шарк.
Шарк.

Тишина?
Какая — к черту — тишина!
За стеной:
трубы,
кран,
батарей — чугунный — стон.
Капля
падает —
как из ружья:
кап!
И утро —
на два часа —
ближе.
Стоп.

Кто сказал,
что ночь —
для снов?
Ночь —
для тех,
кому день —
тесен!
Ночь — мастерская.
Ночь — аванс.
Ночь — цена
за стихи,
которым
днем —
лень
рождаться.

Лежу.
Считаю.
Не баранов — нет.
Считаю —
строчки.
Рифмы.
Слоги.
Их — как тараканов:
не выведешь,
не уймешь.
Один уйдет —
десяток — на пороге.

Часы!
Тупые,
круглорожие!
Замрите.
Дайте —
три минуты — тишь!
А нет?
Тогда — стучите.
Мне — не в гости.
Мне — навсегда.
Мне — в кость.
В хрящи.
В гранит.

Город,
я — твой!
Я — гвоздь
в твоей бетонной,
сонной
доске.
Заколачивай!
Бей!
Не жалей —
ни молотка,
ни рассвета,
ни строк.

А утро придет —
как всегда —
хамское,
серое,
с мусорным ветром
в морду.
И я выйду —
невыспавшийся,
мятый,
злой —
но — живой!
С новым стихом —
вот —
в этом —
кулаке.

Петербургская ночь без сна
(В стиле Андрея Вознесенского)

Когда бессонница приходит, как гостья,
и ночь стоит, как чёрная вода,
ты понимаешь: это не о злости —
о том, что жизнь проходит навсегда.

Не спи, не спи, художник — помнишь? Кто-то
уже сказал. А я скажу — не спи,
потому что в три часа — ни ноты,
ни строчки, ни молитвы, ни тропы.

Но есть окно. И в нём — фонарь горбатый,
и Невский, вымытый до синевы,
и мост, как позвоночник виноватый,
согнувшийся под тяжестью Невы.

Я — параболой! Я — антимиром!
Я — тем, что снится городу в ночи,
когда он, как больной, ворочается мирно
и просит: замолчи, замолчи, замолчи.

Но как молчать, когда стихи — как провод
под током, и гудят, гудят в виске?
Когда весь Петербург — огромный повод
заговорить на мёртвом языке?

На языке шпилей и подворотен,
на языке дворов-колодцев, где
простынями, как флагами, полотен
семафорят о радости, беде.

Три тридцать. Тишина стоит, как стенка.
Часы идут. Бессонница — стоит.
И кто-то в мире, словно Ван дер Стенка,
стреляет в ночь — и ночь не говорит.

А утром всё как было — свет и слякоть,
трамваи, люди, голуби, дела.
И только строчка, выжившая за ночь,
дрожит в тетради — тёплая, как мгла.

О, Петербург! Ты — мой стихотворенья
незавершённый, вечный черновик.
Ты — гениальное стихотворение,
которое никто не дописал — привык

к тому, что красота — всегда в процессе,
что шедевр — не точка, а тире.
И мы с тобой — два вечных интереса:
бессонница и город в январе.

Город на краю империи

Здесь, на краю империи, где ветер
полощет флаги прошлых кораблей,
я думаю о том, что будет после —
когда замолкнет голос площадей.

Здесь камень помнит больше, чем бумага,
здесь каждый переулок — палимпсест,
где время пишет новые романы
поверх историй выцветших невест.

Империя — понятие пространства,
которое не терпит пустоты.
Она заполнит площади и парки
своими монументами, но ты

останешься один в своей квартире,
где батарея греет, как вчера,
где тот же чайник, та же чашка, те же
засохшие чернила до утра.

Что остаётся от империи? Акцент,
привычка к длинным фразам, силуэт
колонн на фоне облака, и эта
тоска по тем, кого давно уж нет.

Здесь научились жить без горизонта,
здесь потолок заменяет небосвод,
и человек становится покорным —
не потому что верит, а живёт.

Я вышел на балкон. Вечерний город
лежал внизу, как брошенный пиджак.
Фонарь качался. Кто-то пёс бездомный
брёл по двору. И я подумал: так

и будет вечно — этот свет в окошке,
этот трамвай, звенящий вдалеке,
и этот человек, что смотрит в небо
с остывшей сигаретой на руке.

Империя уходит, оставляя
свои следы — в планировке улиц,
в ширине проспектов, в высоте фасадов,
в глазах старух, которые не спят.

И ты стоишь, последний из могикан,
на лестничной площадке, между сном
и явью, между прошлым и грядущим,
с ключом в руке перед своим замком.

И думаешь: а может, это — лучше,
чем быть частицей грандиозных дел?
Быть никем в империи закатной,
смотреть в окно и знать: ты уцелел.

Здесь, на краю, где кончается суша
и начинается другая жизнь,
ты понимаешь главное: империя —
это всего лишь способ удержись

от бездны, от хаоса, от распада
на атомы, на буквы, на слова.
Но бездна всё равно тебя настигнет.
И это тоже истина — права.

Разговор с городом

Город!
Слушай меня,
громада
бетонная!
Я к тебе
не с просьбой —
с требованьем!
Ты стоишь,
как туша
многотонная,
А в тебе —
миллионы
страданий!

Твои окна —
глаза
без ресниц,
смотрят в ночь
равнодушно
и тупо.
Ты не видишь
усталых
людских лиц,
не слышишь,
как бьётся
сердце у трупа!

А ведь я
для тебя —
муравей,
песчинка
в асфальтовом
море!
Но во мне —
океан
кровей,
во мне —
столетия
горя!

Город!
Ты думаешь —
ты вечен?
Что твой бетон
крепче
слова?
Нет!
Каждый камень твой
человечен —
это наша
застывшая
кровь!

Мы тебя
строили
руками,
мы тебя
поливали
по́том!
Каждый дом —
это мы,
это с нами
ты срастался
год
за годом!

И когда
твои небоскрёбы
рухнут,
когда треснет
последний
твой камень —
мы останемся!
Мы —
не сдохнем!
Мы будем жить
и строить
руками!

Потому что человек —
это не точка
в чертеже,
не винтик
в машине
огромной!
Человек —
это сердце,
душа!
Человек —
это голос
грозный!

Город,
слышишь?
Я —
человек!
И пока
во мне
бьётся сердце —
я буду кричать
свой короткий
век,
чтоб никто
не посмел
отвертеться!

От ответственности
за боль,
за слёзы,
за детей,
что в подвалах
ночуют!
Город!
Это тебе —
не угрозы.
Это я
тебя
врачую!

Потому что любить —
значит
требовать!
Любить —
значит
не молчать!
Любить —
это каждый день
победу бить,
каждый день
начинать
с нуля
опять!

Город!
Ты —
бетонный
кулак,
занесённый
над теми,
кто мал.
А я —
не согнусь!
Не сломаюсь!
Я —
голос,
который кричал!

Слышите?
Миллионы окон —
это глаза,
глядящие в ночь.
А за ними —
люди,
которым некуда деться,
некому помочь.

Но я говорю вам:
Встаньте!
Разогните
согнутые
спины!
Мы —
не винтики!
Не детали!
Мы —
человеки,
а не машины!

Пусть
небоскрёбы
врезаются в тучи,
пусть
рекламы
слепят глаза —
мы
сильнее,
мы —
круче,
мы —
гроза!

Город,
я принимаю
твой вызов!
Твои
пробки,
толпы,
бетон.
Но знай:
из твоих же
сплавов и призм
я выкую
новый
закон!

Закон человека —
быть
человеком.
Не массой.
Не номером.
Не толпой.
И пусть
это длится
не день, не два, не век —
я буду
собой.
Только собой!