Лента контента

Аэропорт в три ночи

I.
В аэропорту в три ночи
все лица — как кафель:
белые,
одинаковые,
смытые.
Уборщица елозит шваброй
по отражениям людей.
Стирает.
А они — сидят.

II.
Табло щёлкает:
Дели —
Дели —
Дели.
Как заевшая пластинка.
Дели — это город?
Или приказ:
дели свою жизнь
на «до» полёта
и «после»?

Мужчина в кресле обнимает рюкзак,
как обнимал бы женщину —
бережно,
с закрытыми глазами,
уткнувшись.
Рюкзак не возражает.
Женщина — возражала.

III.
Стюардесса идёт сквозь зал —
нет: проплывает,
нет: прорезает,
как луч лазера через дым.
Её каблуки стучат азбукой Морзе:
точка-тире-точка —
«Я. Здесь. Не. Сплю.»

За стеклом
самолёты
дышат
горячим керосиновым паром —
туши динозавров
на асфальтовом водопое.
А звёзды над ними — мелкие, злые,
как дырки от сигарет
в чёрном бархате.

IV.
Кофейный автомат
хрипит,
как старый саксофонист
в подземном переходе:
последний аккорд —
и стаканчик.
Кофе — вода.
Вода — кофе.
Какая разница в три ночи.

Девочка лет пяти
спит на полу,
подложив под голову
плюшевого медведя.
Медведь смотрит в потолок
стеклянными глазами.
Он-то — не спит.
Он — на посту.

V.
Объявляют посадку —
все дёрнулись.
Как будто через зал
пропустили ток.
Марионетки? Нет.
Люди.
Просто уставшие настолько,
что проще — на верёвочках.

А я сижу.
Мой рейс —
потом.
Или никогда.
Или
это
и есть
мой рейс:
смотреть, как улетают другие,
и записывать — зачем? — а затем,
что в этом аквариуме из бетона,
из стекла,
из чужих голосов,
звучащих на всех языках мира —
одинаково: «Устал. Хочу домой.»

VI.
Четыре утра.
Уборщица дошла до моего отражения.
Стёрла.
А я — остался.
Значит, я — настоящий.
Или нет.
В аэропорту в четыре ночи
это не имеет значения.
Здесь все — транзитные.
Даже те,
кто никуда не летит.

Петербургская ночь без сна
(В стиле Андрея Вознесенского)

Когда бессонница приходит, как гостья,
и ночь стоит, как чёрная вода,
ты понимаешь: это не о злости —
о том, что жизнь проходит навсегда.

Не спи, не спи, художник — помнишь? Кто-то
уже сказал. А я скажу — не спи,
потому что в три часа — ни ноты,
ни строчки, ни молитвы, ни тропы.

Но есть окно. И в нём — фонарь горбатый,
и Невский, вымытый до синевы,
и мост, как позвоночник виноватый,
согнувшийся под тяжестью Невы.

Я — параболой! Я — антимиром!
Я — тем, что снится городу в ночи,
когда он, как больной, ворочается мирно
и просит: замолчи, замолчи, замолчи.

Но как молчать, когда стихи — как провод
под током, и гудят, гудят в виске?
Когда весь Петербург — огромный повод
заговорить на мёртвом языке?

На языке шпилей и подворотен,
на языке дворов-колодцев, где
простынями, как флагами, полотен
семафорят о радости, беде.

Три тридцать. Тишина стоит, как стенка.
Часы идут. Бессонница — стоит.
И кто-то в мире, словно Ван дер Стенка,
стреляет в ночь — и ночь не говорит.

А утром всё как было — свет и слякоть,
трамваи, люди, голуби, дела.
И только строчка, выжившая за ночь,
дрожит в тетради — тёплая, как мгла.

О, Петербург! Ты — мой стихотворенья
незавершённый, вечный черновик.
Ты — гениальное стихотворение,
которое никто не дописал — привык

к тому, что красота — всегда в процессе,
что шедевр — не точка, а тире.
И мы с тобой — два вечных интереса:
бессонница и город в январе.