Лента контента

Опять над городом — лиловый,
тяжелый, предвечерний дым.
И снова я, к тебе готовый,
стою бездомным и седым.

Фонарь качнется — и качнется
вся улица, как пьяный плот.
И кто-то в сумраке смеется,
и кто-то за руку берет.

Ты обещала. Ты молчала.
Ты проходила, не дыша.
И в снежной мгле берет начало
моя бессонная душа.

В трактире, чадном и угарном,
скрипач выводит свой мотив,
и газ дрожит огнем янтарным,
кого-то к гибели склонив.

А там, за вьюгой, за домами,
за белым кружевом окна —
Ты, недостижная, веками
плывешь, как сон, как тишина.

И я иду. И снег слепою
рукой бросает мне в лицо.
И замыкается с тобою
кольца холодное кольцо.

Над городом — лиловый дым,
дрожат фонарные кометы.
Я снова молод и томим
тоской несбывшейся приметы.

Снег косо падает в провал
пустых, заплаканных проспектов.
Кто звал меня? Никто не звал.
И нет ни писем, ни ответов.

В витрине — мутный огонек,
буфетчик дремлет за стаканом.
А там, где улицы поток
свернул и тает за туманом, —

Она. В мехах. И снег на ней
не тает — стынет, как корона.
Из-под опущенных бровей —
два неба. Холодно. Бездонно.

Я знаю все. Я ждал ее
сто лет, и зим, и отпеваний.
И вот — пришла. И все — вранье:
и явь, и снег, и эти ставни.

Качнулась. Скрылась. Замело
ее следы. И только эхо
шагов — да талое стекло
витрин. Да чей-то смех. Помеха.

Стою. Курю. Часы бьют шесть.
А может, семь — кому есть дело.
Метель. И в этом что-то есть
неназванное. Оробело

я поднял ворот и побрел
туда, где гасли фонари,
где день, не начатый еще,
уже сгорел. Гори. Гори.

Опять — фонарь. Опять — метель.
И тень моя длиннее тела.
Куда ведёт — бог весть — отель?
церковь? — улица истлела.

Я шёл. За мной — никто. И вдруг —
в витрине — лик. Не мой. Чужой.
Но что-то в скулах — тот же круг
бессонницы. Тот же покой

дурной — когда не спишь, а вроде
уже не бодрствуешь. Провал
между. Я в этом переходе
живу давно. Привык. Устал? —

нет, не устал. Скорее — стёрся,
как стёрся снег о фонари.
Метель швыряет в лоб вопросы,
а ты — молчи. Молчи. Смотри:

вот — ресторан. Там пьют. Там скрипка
играет что-то — не пойму.
В окне — чья шляпа, чья улыбка,
чей профиль? — всё равно кому

принадлежат эти детали.
Город сегодня — маскарад.
И все лица — из дальней дали,
где каждый — мёртв, и каждый — рад.

Я знал её.

Она ходила
вот здесь — по левой стороне.
Шуба — чернобурка — крыло —
(мне показалось — крыло) — в огне

фонарном мех отливал синим.
Она не оборачивалась. Нет.
Я шёл за ней — как шли за ними,
за теми, в чьих глазах — ответ

на всё, чего ты не спросил.
На всё, о чём побоялся.
Метель. Я шёл. Я тратил пыл
на тень. На тень — и тень рассталась

с витриной. Растворилась. Снег
запорошил, где были — ноги,
шаги, следы. Короткий век
любого следа на дороге.

Фонарь. Метель. Пустой бульвар.
И я — как самый старый опыт
зимы: ненужный, верный дар —
идти. И слушать снежный шёпот.

Снежная маска: Видение на Невском

Опять метель. Опять — она.
В снегах кружится силуэт.
И вся душа озарена
Тем, что уходит в белый свет.

Она плывёт — сквозь фонари,
Сквозь вихри снежной пелены,
Как отблеск тающей зари,
Как эхо северной весны.

Я знаю: это лишь обман,
Игра снежинок и огня,
Но сердце — раненый баян —
Поёт, и мучает меня.

Куда ведёшь, о, снежный дым?
Какую тайну стережёшь?
Ты обещаньем ледяным
Мне душу режешь, словно нож.

Невский молчит. Лишь снег, и мгла,
И чей-то шаг, и тень, и взгляд.
Она прошла. Она была.
Или не шла, но час назад

Я видел: синий плащ скользил
По белизне январских плит,
И ветер голос доносил —
Тот голос, что в душе звенит.

О, Петербург! Твой зимний сон
Опять меня ведёт во тьму,
Где каждый камень — колдовской поклон,
Где всё не то, чем кажется уму.

В твоих проспектах — лабиринт,
В твоих мостах — дорога в ночь.
И синий ангел или финт
Летит, чтоб снова превозмочь

Мою усталость, мой покой,
Моё желанье быть как все.
Она зовёт меня рукой,
Как звёзды — по небесной полосе.

И я иду. И нет дорог.
И только снег летит в лицо.
Но знаю: этот зов — залог
Той встречи, что замкнёт кольцо.

Кольцо метелей, вьюжных дней,
Кольцо тоски и забытья.
Но в центре — образ всё нежней,
Светлее, чем душа моя.

Она уходит. Тает след.
И фонари гасит февраль.
Но в сердце — негасимый свет,
И снежная ночная даль.

Пусть это сон. Пусть это бред.
Пусть Невский спит, укрыт зимой.
Но я несу её портрет —
Невидимый — к себе домой.

И там, у лампы, в тишине,
Когда метель утихнет вдруг,
Я буду видеть: в глубине
Она стоит — мой свет, мой друг.

Мой враг, мой ангел, мой обман,
Моя снежинка, мой огонь.
И снова — ледяной туман,
И снова — тянется ладонь...