Лента контента

Камень Киммерии

Здесь камень помнит больше, чем народы.
Он видел скифов — рыжих, длинноконных,
он видел греков — с амфорами, с мёдом,
и готов — в тяжёлых кольчугах тёмных.

Потом — молчанье. Длинное, как засуха.
Века. Полынь. Цикады. Зной.
И только море — вечное, солёное — ни разу
не изменившее себе — волной

лизало берег. Выступы ржавели.
Сочился охристый, тяжёлый
раствор эпох. Над ними — две недели,
два месяца, два века — облака тяжёло

плыли грядой. Как мысли старика,
забывшего слова — но помнящего суть.
Здесь каждая скала — строка
какой-то книги. Не прочесть. Не перевернуть.

Полынь горчит. Таврида — или Крым?
А может — всё ещё Киммерия? Границы
стёрты. Здесь названья — соль и дым:
растают. Остаются — только лица

утёсов. Скулы мысов. Лбы
обрывов, рассечённых зимними дождями.
Земля здесь — летопись судьбы,
написанная не словами — камнями.

Базальт — тяжёл, как давняя вина.
Песчаник — хрупок, как клятва, что забыта.
А глина — терпелива, как жена
солдата. Красная. Размытая. Несытая.

Я здесь стою. Мой век — двадцатый.
Мой дом — открыт ветрам. Мой город — сожжён.
Но камень — тёплый, шероховатый —
под пальцами моими — не тревожен.

Ему — не больно. Боль — людское:
горячее, короткое, как вздох.
А камень знает первое, простое:
сначала — лава. А потом — покой. И мох.

Элегия на закате серебряного века

Когда замолкнет лира, и слова
Уйдут, как дым осенний, в пустоту,
Останется лишь вечная трава
Да облако, летящее в мечту.

Мы жили — странно, ярко, невпопад,
Мы пили ночь, как тёмное вино.
И каждый был — немного виноват,
Что счастье было хрупким, как стекло.

В Коктебеле — полынь и тишина,
И профиль Макса — в каменной скале.
Луна — как перламутра пелена —
Дрожит на потемневшем хрустале.

Мы спорили о Боге и стихах,
О Ницше, о пришествии огня.
А смерть — в солдатских тяжких сапогах —
Уже входила в наши времена.

Гумилёв читал свои стихи о львах,
О жирафе, о далёких берегах.
А ветер нёс — на невидимых крылах —
Расстрельный залп в грядущих октябрях.

Мы не успели допить наше вино,
Мы не успели дописать строку.
Нам было отмерено — одно окно
И тень, бегущая по потолку.

Но если кто-нибудь — через сто лет —
Откроет пыльный томик наших книг,
Он скажет: «Да, они несли свой свет.
И свет их — ярче тысячи свечных.

Они горели — каждый, как звезда,
Которой больше нет, но свет — идёт.»
И это — главное. И навсегда.
И — больше — ничего — не — умрёт.