Лента контента

Вещи в пустой комнате

Вещь, позабытая в комнате, — скажем, стул —
грусти не знает. Грусть — привилегия тех,
кто обременён нервами; стул — уснул
в позе, приданной столяром, — и не для утех,
не для тоски, а просто: стоять. Ножка одна
короче прочих на полвершка; но — стоит.
Это не доблесть; скорее — мошка, вмурована
в янтарь: молчит, не звонит
друзьям, не жалуется. Стоять — ремесло
нехитрое. Но тот, кто не уходит, — не исчезает.

Я уехал. Для стен — всё просто: был некто —
и не стал. Воздух, не склонный к драме,
сомкнулся в том месте, где я курил. Как некто
не курит — прижавшись спиной к дверным косякам,
глядя на двор. Двор — квадратный. Как у Ренессанса
в планировке — без полукруглых безумств; но жаль,
что сходство — только в форме. Субстанца
иная: не мрамор — штукатурка. Февраль
на дворе — или декабрь; для пустоты — нет
разницы. Стены — не воск: не хранят ничьих
отпечатков. Их ремесло — держать потолок. Сырости след
на штукатурке — их Тициан. Трещина — их
достаток.

Пыль — единственный мемуар
о жильце. Нарастает — слоями, как империя:
слепо, неотвратимо. Три черты на стене — рост
дочери: за год, за два, за три. Критерия
нет — была ли жизнь; но — карандашный наш погост —
четвёртой черты не дождался: мы уехали.

На столе — чашка с кольцом от кофе. Вот —
иероглиф. Коричневый на белом, как залив
на карте; расшифровка: «Здесь жил; притом
пил — растворимый». Кольцо — красноречив-
ее гранита: честнее; хотя — и гранит
ни о чём не врёт; просто — кольцо от чашки
не притворяется скорбью. Оно — стоит
на столе — как факт. Без промокашки
метафизики.

Февраль за окном. Свет — горизонтальный, серый,
как чиновник, которому лень — добраться до стен.
Ложится на пол — и хватит. Стул — древней
или моложе меня — стоит. Взамен
ушедшего жильца — ничего: ни тоски, ни обиды,
ни, тем паче, — надежды. У вещей — нет
причин уходить: ни амбиций, ни лучшей виды
на жительство. Быть — где поставлен. Вот — ответ
на большинство вопросов. Стоять — когда
погасят свет и все — уйдут. Батарея
хрипит. Февраль — продолжается. Ерунда,
конечно; но — стул стоит. Ножка — кривее
прочих; и — всё-таки — стоит.
Что, если вдуматься, — уже немало.

Предметы переживают нас. Вот — стул.
Он будет тут стоять, когда хозяин
Уйдёт — в последний раз. Негромкий гул
Шагов затихнет. Дом — необитаем.

И что? А ничего. Часы — идут.
Для них неважно — есть кому их слушать
Или нет. Они своё — ведут.
Бессмысленно. Упрямо. Равнодушно.

Свет падает на стол. На книгу — тут,
Где он остановился. Три страницы
До финала. Он не дочитал. Уйдут
Года — а книга будет ждать. Страница

Загнута уголком. На ней — овал
Кофейного пятна. Не испарится.
Он никогда автографов не давал.
А вот — пожалуйста: его граница,

Его последний знак — кольцо от чашки.
Такой автограф — подлинней иных.
Предметы носят наши отпечатки
Без пафоса. Без жалоб. Просто — в них

Осталось что-то. Тёплое — на кружке.
Тяжёлое — в продавленном диване.
Забытая копейка в старой кружке.
Очки — на тумбочке — привычка — рано

Их снять, положить, потереть висок...
Вот тут — вмятина. Он садился слева.
Диван запомнил. Это — не упрёк.
Предметы — не умеют гнева.

Они — честнее нас. Они — точней.
Они не врут: вот чашка — и вот место,
Где он её ставил. Тридцать тысяч дней —
В одну и ту же точку. Это — жест, а

Вернее — жизнь. Весь он — в одной привычке.
Весь — в этом круге на столе.
Предметы помнят нас. По-птичьи.
Негромко. Верно. В тёплой мгле.

И, может быть, когда совсем — потом —
Никто не вспомнит — ни лица, ни голоса —
Стул — будет. Чашка — будет. Этот дом
Ещё хранит — тепло — с полвзгляда, с полуголоса.