Лента контента

Однажды утром Йозефа К. арестовали — хотя он ничего дурного не сделал. Именно этой фразой начинается роман. На ней и держится все остальное.

Франц Кафка написал «Процесс» в 1914-м — в короткие промежутки между страховой конторой, туберкулезом и личными катастрофами, которые у него случались с пугающей регулярностью. Роман так и не был закончен. Кафка умер в 1924 году, завещав другу Максу Броду уничтожить все неопубликованное. Брод нарушил завет — вынул рукописи из ящика стола, привел в порядок, опубликовал. В 1925 году «Процесс» вышел в свет. Это существенно: читая книгу, которую сам автор не считал готовой, ты все время ощущаешь что-то вроде неловкости. Как будто подглядываешь в чужой дневник — без разрешения.

О чем «Процесс»? Если коротко: банковский служащий Йозеф К. просыпается однажды утром и обнаруживает, что арестован. Ему не сообщают обвинение. Вообще. Суд существует — но где именно, никто толком не знает. Заседания проходят по воскресеньям на чердаках жилых домов; адвокат берет дела и ничего не делает; чиновники сочувствуют — и тоже ничем не помогают. Дамы постоянно пытаются помочь Йозефу, и от этого, что характерно, становится только хуже. Разгадки нет. Финал есть — но объяснений он не дает. Совсем.

Кафка пишет ровно. Почти казенно. Предложения простые, без завитков, без обилия прилагательных. Будто служебная докладная.

Именно это и убивает. Потому что содержание этой докладной — чистый сюрреализм, а интонация — деловая, спокойная, как будто ничего необычного не происходит. Вот в этом зазоре между формой и смыслом и живет то, что принято называть «кафкианским». Нормальные люди объясняют это примерно так: «Читаю — и начинает подташнивать, но непонятно почему». Это не ужас в привычном смысле. Это хуже: мерзкий холодок под ребрами, без конкретной причины, без адреса.

Йозеф К. — не тот герой, с которым хочется себя отождествить. Он умен; даже самонадеян немного. Высокомерен с чиновниками, непоследователен в борьбе со своим делом — теряется именно тогда, когда надо действовать. Не жертва, от которой щемит; скорее раздражает. При этом беспомощен совершенно. Кафка не дает читателю удобной позиции: ни пожалеть К. по-настоящему, ни осудить его до конца. Остается только смотреть — с нехорошим, узнающим интересом. Вот это «узнающим» — самое неприятное слово во всем этом предложении.

Суд в «Процессе» — не конкретный суд. Это система, которую никто не создавал специально, — она просто существует, крутится сама по себе, как механизм без хозяина. Бюрократия без злого умысла. Правила без цели. Процедура ради процедуры — и никто конкретно не виноват, что делает все это значительно страшнее, чем если бы был злодей. Именно поэтому роман не устарел ни на день — не с 1925 года даже, а с 1914-го, когда Кафка его писал. Чердачные суды переехали в более приличные здания и обзавелись сайтами с разделом «Часто задаваемые вопросы», но суть та же.

Что у Кафки получилось безупречно — это экономия. Ни одной лишней сцены, ни одной проходной реплики. Сцена с художником Титорелли — он живет на чердаке рядом с судом и пишет одни и те же портреты одних и тех же судей снова и снова, как заведенный — пять страниц абсурда, от которого по-настоящему не по себе. И глава в соборе: священник рассказывает Йозефу притчу о человеке, который всю жизнь прождал у ворот Закона — и так и не вошел. Страж у ворот говорит ему в конце: «Этот вход предназначался только для тебя». Вот эти несколько абзацев — самые знаменитые в книге. И самые точные. Их перечитываешь потом отдельно, в другой день, и каждый раз понимаешь чуть иначе.

Теперь без прикрас. Роман не закончен — это факт, не вина Кафки. Брод собрал главы в том порядке, который казался ему правильным, но некоторые фрагменты — явные черновики, заготовки без окончания. Несколько глав в середине провисают; одна — с дядей К. и его суетой — кажется попросту лишней, ее можно пропустить, ничего не потеряв. Финал написан и существует, но дорога к нему местами рыхловата. Это чувствуется. Немного портит — не катастрофически, но честно: если бы Кафка закончил книгу сам, она была бы плотнее.

Кому точно не стоит читать. Тем, кто ищет загадку с разгадкой — здесь ее нет. Тем, кому нужен финал, где все объяснится и встанет на места — не объяснится, никогда. Тем, кто читает ради удовольствия в прямом, незатейливом смысле. Кафка не думал об удержании читателя — он думал о чем-то другом; о чем именно, каждый решает сам.

А вот если вы когда-нибудь стояли в очереди к чиновнику, где никто не знает, что происходит, но все делают вид, — «Процесс» ваш. Если работаете в большой организации и замечаете, что правила существуют сами по себе, а люди — отдельно. Если вам нравится, когда книга оставляет после себя что-то неназываемое, но важное — то, что не получается объяснить другу, но и забыть не выходит. Читается за один-два вечера; думается об этом несколько дней. Причем думается неприятно. Что, собственно, и требуется.

Оценка: 8 из 10.

Минус два — за незаконченность (объективная беда, но беда) и за то, что местами откровенно скучно: Кафка позволял себе затянуть сцену, потому что не думал, что это будут читать всерьез. Плюс восемь — за то, что за сто лет никто не написал ничего похожего. За интонацию, которую невозможно ни описать, ни забыть. За то, что после этой книги несколько дней смотришь на любой официальный бланк с нехорошим, почти личным узнаванием. И за притчу у врат Закона — которую можно перечитывать всю жизнь, каждый раз уходя с ощущением, что дверь захлопнулась прямо перед тобой.

Представьте: вы ищете насекомых в дюнах. Просто так, как хобби. Местные жители зовут переночевать — почему бы нет? А наутро верёвочная лестница, по которой вы спустились в яму к одинокой женщине, исчезает. Всё. Конец. Песок осыпается медленно, неотвратимо — стены ямы нужно расчищать каждую ночь, иначе дом засыплет; женщина объясняет это буднично, как рецепт риса.

Так работает Кобо Абэ. Без предупреждения — и без извинений. 7 марта 1924 года в Токио родился человек, который потратит жизнь на то, чтобы методично разбирать японскую идентичность по косточкам и складывать обратно в совершенно неправильном порядке. Медик по образованию, коммунист по убеждениям в молодости, театральный режиссёр, фотограф, музыкант — и, чёрт возьми, один из главных японских писателей XX века. Биография, которая сама по себе готовый сценарий для фильма.

Он вырос в Маньчжурии — на оккупированных японцами китайских землях. Отец был врачом, семья жила там долго. Потом война, поражение Японии, хаос возвращения — всё это Абэ переварил и превратил в хроническое чувство бездомности. Не метафорической, а самой настоящей: он никогда не мог внятно ответить, откуда он. Японец из Маньчжурии — это как объяснять кому-нибудь, что вы из места, которого больше нет на карте. Возможно, именно отсюда все эти ямы, коробки и безымянные герои без прошлого и без адреса.

В Токийском университете учился на медицинском — и диплом получил, да. Только практиковать не стал: зато написал работу по философии бытия, вступил в Коммунистическую партию Японии в 1951-м и был из неё исключён в 1961-м. За что именно — источники расходятся. Абэ особо не распространялся. Интригующий инсайд, который он унёс с собой в январе 1993-го.

«Женщина в дюнах» вышла в 1962 году. Книга, которая сделала его имя за пределами Японии — и которую до сих пор не перестают читать, переиздавать, экранизировать. Сюжет абсурдный, если пересказывать кратко: учитель попадает в яму и остаётся там навсегда. Но Абэ никогда не писал абсурд ради абсурда. Под песком — и это понимаешь постепенно, медленно, как сам песок просачивается сквозь пальцы — история о том, как человек сначала борется с заточением, потом привыкает, потом... перестаёт хотеть выходить. Вот это-то и жутко. Не яма. Привыкание. Хирощи Тэсигахара снял по роману фильм в 1964-м — Каннский фестиваль, специальный приз жюри. Вы спросите: как вообще снять приличный фильм о том, как мужик лопатой сгребает песок? Когда текст достаточно плотный, экранизация сама находит форму.

«Чужое лицо» — 1964-й. Учёный теряет лицо в результате несчастного случая: шрамы, повязки, социальная изоляция. Он создаёт себе новое лицо — маску, достаточно реалистичную, чтобы обмануть всех. Включая жену. И тут Абэ задаёт вопрос, который до него так в лоб никто не задавал: если лицо — это не ты, то кто тогда ты? Что остаётся? Резюме? Привычки? Родинка на левом колене? Нет ответа. Абэ вообще не давал ответов — это принципиально не его жанр.

«Человек-ящик». 1973-й. Вот здесь он совсем разошёлся. Представьте: человек надевает на голову картонную коробку с прорезью для глаз и начинает жить в ней. По улицам ходит, наблюдает за людьми — они его почти не замечают. Абэ исследовал анонимность за сорок лет до того, как она стала интернет-явлением; честно, я каждый раз вспоминаю эту книгу, видя очередной аккаунт без аватарки, который пишет что-нибудь ядовитое в комментариях. Человек-ящик — это не чудак. Это выбор: исчезнуть из системы идентификации и посмотреть, что будет.

Его сравнивают с Кафкой. Он ненавидел это — или говорил, что ненавидит. «У Кафки метафора остаётся метафорой. У меня — нет», — примерно так он объяснял разницу. Кафка строил кошмар канцелярский, бюрократический. Кошмар Абэ — пространственный: замкнутые места, исчезающие выходы, пространство как инструмент подавления. Разные страхи. Разные ямы.

Ещё театр. Абэ основал собственную труппу — «Абэ-студия» — ставил экспериментальные спектакли, которые японская критика принимала со скрипом. Писал пьесы. Делал радиопостановки. Фотографировал — неплохо. Играл на синтезаторе. Это был человек, которому было мало одной формы для всего, что у него внутри крутилось и не могло найти выход иначе.

Последний роман он так и не дописал. Умер в январе 1993-го — говорят, рукопись лежала на столе. 102 года. Идентичность как конструкт, анонимность как защита и угроза одновременно, человек в системе, которая его перемалывает не со злости, а просто потому что так устроена — это наш разговор, 2026-й год, а не 1962-й. Его книги не устарели ни на страницу; чем дальше, тем точнее попадают.

Закопайте себя в яму. Посмотрите, когда захочется выбраться. А потом — захочется ли вообще. Вот о чём Кобо Абэ.

Пятьдесят четыре года назад умер человек, который лучше всех понимал главную болезнь современности — ожидание. Нет, не того ожидания, когда курьер везёт тебе пиццу. А того экзистенциального, тягучего, когда ты сидишь и ждёшь, что вот-вот начнётся настоящая жизнь. Дино Буццати написал об этом так точно, что спустя полвека после его смерти читать его больно и смешно одновременно.

Давай начистоту: ты знаешь Буццати? Если нет — поздравляю, ты как большинство людей, которые проходят мимо гениев, потому что их фамилии сложно произносить. Итальянец с немецкими корнями, журналист Corriere della Sera, художник, альпинист и человек, который умудрился написать один из самых депрессивных романов двадцатого века, оставаясь при этом невероятно ироничным.

«Татарская пустыня» — вот его главный удар под дых. Молодой офицер Джованни Дрого прибывает в крепость Бастиани на границе с пустыней, откуда якобы однажды придут враги. Спойлер: он проведёт там всю жизнь. Буквально всю. Ожидая битвы, которая случится, когда ему уже будет всё равно. Звучит как твоя работа в опенспейсе? Не случайно. Буццати писал не о крепости — он писал о каждом из нас, кто откладывает жизнь на потом, ждёт идеального момента, правильного времени, подходящих условий.

Самое жуткое в «Татарской пустыне» — это не то, что ничего не происходит. Жуткое — это то, как незаметно проходит время. Буццати гениально показывает, как месяцы становятся годами, годы — десятилетиями, а ты всё ещё ждёшь. Ждёшь повышения, ждёшь любви, ждёшь момента, когда наконец начнёшь заниматься тем, чем всегда хотел. Он написал это в 1940 году, но, чёрт возьми, он написал про 2026-й.

А теперь про его рассказы. «Шестьдесят историй» — это сборник, который читается как сборник снов. Причём не тех красивых снов про полёты, а тех странных, тревожных, после которых просыпаешься с ощущением, что что-то не так с реальностью. Буццати был мастером фантастического реализма задолго до того, как это стало модным благодаря латиноамериканцам. Он брал обыденные ситуации и добавлял туда одну абсурдную деталь — и вдруг вся жизнь оказывалась абсурдной.

Возьми его рассказ «Семь этажей» — человек попадает в санаторий на верхний этаж с лёгким недомоганием. Постепенно его переводят всё ниже и ниже, а на первом этаже — только безнадёжные. Угадай, где он окажется? Это не просто история о болезни — это история о том, как система перемалывает человека, как бюрократия превращает живого человека в статистику. Кафка бы аплодировал, если бы умел выражать эмоции.

Кстати, о Кафке. Буццати всю жизнь отбивался от сравнений с ним. И правильно делал. Кафка — это холодный ужас перед непостижимой системой. Буццати — это тёплый, почти домашний ужас перед тем, как мы сами себя хороним в рутине. Кафка пугает, Буццати — грустно улыбается, понимая, что мы все в одной лодке.

Почему его нужно читать сегодня? Потому что мы живём в эпоху бесконечного ожидания. Ждём выходных, отпуска, пенсии, когда дети вырастут, когда ипотека закончится, когда наступит подходящий момент. Буццати смотрит на нас с той стороны и спрашивает: «А ты уверен, что этот момент вообще существует?» Он не даёт ответов — великие писатели не дают ответов. Они задают вопросы так, что ты потом неделю не можешь уснуть.

И знаешь, что особенно ценно? Буццати не был мрачным затворником. Он работал журналистом, ходил в горы, рисовал картины, жил полной жизнью. Просто он видел изнанку этой жизни — все те моменты, когда мы откладываем счастье на потом, все те крепости на границе пустыни, в которых мы добровольно заточаем себя.

Его проза — это зеркало. Неприятное, честное, показывающее все морщины и седые волосы. Но только посмотрев в такое зеркало, можно что-то изменить. Или хотя бы перестать обманывать себя.

Пятьдесят четыре года без Буццати. А его книги всё ещё актуальнее любых бестселлеров о продуктивности и успешном успехе. Потому что он писал не о том, как жить правильно — он писал о том, как мы на самом деле живём. И это, пожалуй, самый честный подарок, который может сделать писатель своему читателю: не утешение, а правду. Болезненную, некомфортную, но освобождающую.

Так что если ты ещё не читал «Татарскую пустыню» — прочитай. Только не откладывай на потом. Буццати бы оценил эту иронию.