Лента контента

Кен Кизи. «Над кукушкиным гнездом». 1962 год. Социальная проза с психологическим нутром. Около 350 страниц — в зависимости от издания и перевода.

Есть книги, которые читаешь и думаешь: ну и что, хорошая история. А есть — которые потом живут в голове, как заноза. Не больно, но не вынуть. «Над кукушкиным гнездом» — из вторых. Кизи написал это в двадцать шесть лет, частично — под действием мескалина (как доброволец в государственной программе исследований), работая санитаром в психиатрической клинике. Биография как аннотация: уже понятно, что дистилляцией академической мысли здесь не пахнет.

Итак. Психиатрическая больница где-то в Орегоне. Отделение под управлением старшей медсестры Рэтчед — женщины настолько методичной в своей деструктивности, что начинаешь подозревать: она не злодей, она принцип. Принцип подавления, доведенный до административного совершенства. И в это стерильное, регламентированное пространство врывается Макмерфи — ирландец, картежник, скандалист, человек, который, возможно, притворяется сумасшедшим, чтобы отсидеться в больнице вместо тюрьмы. Возможно. Потому что это слово — главное в романе.

Кизи не объясняет. Не расставляет флажки. Рассказчик — Вождь Бромден, огромный молчаливый индеец, которого все считают глухонемым, а он просто слушает. И видит. А то, что он видит, не все укладывается в рамки «объективной реальности»: туман, накатывающий на отделение, Комбинат, перемалывающий людей... Магический реализм? Метафора? Или симптом? Сам Кизи говорил, что писал от лица человека, которому веришь — и которому не доверяешь — одновременно.

Теперь про стиль. Он живой. Не «живой» в том смысле, в котором пишут в предисловиях к переизданиям — там все живые. По-настоящему живой: рваный, местами грубый, с запахом дешевого табака и больничного хлора. Диалоги не литературные, а настоящие — такие, где слова не заканчивают мысль, а просто обрываются, потому что человек не знает, что дальше говорить. Или знает — и не хочет. Есть в этом что-то от Сэлинджера, только злее и без жалости к себе.

Пауза.

Вот что Кизи делает лучше большинства: он не объясняет метафору. «Гнездо кукушки» — из детской считалочки, которую Вождь вспоминает. Fly over the cuckoo's nest. Перелететь над гнездом — значит выбраться. Или нет? Сам решай. Роман не прилагает инструкцию по применению и не стесняется этого.

Теперь о том, что раздражает. Женские персонажи — это честная претензия, которую книга заслуживает без скидок на эпоху. Рэтчед — чудовище. Остальные женщины — либо жертвы, либо... тоже, в общем, не подарок. Кизи писал то, что видел, а видел мир глазами мужчины шестидесятых; это чувствуется на каждой пятой странице, и феминистская критика книгу разнесла в свое время достаточно аргументированно. Отмахиваться от этих аргументов — значит читать невнимательно.

Еще — темп. Первые сто страниц роман разгоняется медленно. Очень медленно. Кизи выстраивает мир отделения со скрупулезностью, которая в какой-то момент начинает давить на нервы. Терпи. Потом это срабатывает — когда понимаешь, что каждая деталь была нужна, раздражение сменяется чем-то похожим на уважение. Не благодарность. Именно уважение — холодное и слегка невольное.

Макмерфи. Об этом герое написаны горы. Архетип бунтаря, трикстер, что-то христологическое — все это правда и одновременно упрощение. Потому что Кизи не сделал его мучеником с первой страницы. Макмерфи — эгоист. Он играет в карты и мухлюет. Он пришел сюда не спасать — он пришел переждать. И то, что с ним происходит дальше, происходит не потому, что он герой по природе. А потому что некоторые люди просто не умеют иначе, когда видят, как давят на другого. Это не добродетель — это характер. Разница, в общем, принципиальная.

Вождь Бромден. Вот кто настоящий центр романа — хотя большинство думают, что Макмерфи. Бромден молчит три четверти книги, и в этом молчании больше, чем в большинстве романов — слов. Его история — про то, как человека убедили, что он невидимый. Насколько долго это работает. И что происходит, когда перестает.

Стоит ли читать? Да. Но с оговоркой: это не развлечение. Не «приятное чтение на выходных» — хотя и не занудный академический текст, нет. Это книга, которая задает вопрос, который предпочтительно не слышать: ты сам — ты в системе или снаружи? И честный ответ неудобен. Это не то неудобство, которое испытывают, читая о чужих несчастьях. Это другое. Личное.

Для кого подойдет точно: для тех, кому интересна граница между нормой и отклонением — и кто ее устанавливает. Для тех, кто хочет понять, почему шестидесятые в Америке сгорели именно так. Для тех, кто может прожить первые сто страниц без торопливости.

Для кого точно не подойдет: если пришли за динамичным сюжетом — его нет в привычном смысле. Если раздражает ненадежный рассказчик. Если женские образы середины двадцатого века вызывают обоснованное раздражение — оно не уйдет, и не надо ждать.

Оценка: 8 из 10. Почему восемь, а не больше? Потому что женские персонажи — это не «недостаток эпохи», это слепое пятно автора, и оно реально мешает. Почему не меньше? Потому что Вождь Бромден. Потому что финал, который не дает катарсиса — дает что-то другое, более неудобное и более настоящее. Потому что после прочтения начинаешь замечать Рэтчедов вокруг. А это — признак книги, которая работает.

Отдал рукопись другу-писателю. Вернул через неделю. На полях первой главы — подробные заметки. Второй — схемы арок персонажей. Третьей — нотная запись. Четвёртой — рецепт борща. На пятой — чертёж вечного двигателя. Позвонил: «Тебе понравилось?» — «Не знаю. На третьей странице я сошёл с ума, дальше не помню».

Когда говорят «антиутопия» — первым называют Оруэлла. Потом, может быть, Замятина. Хаксли — третьим, четвертым, а то и вовсе забывают. Между тем его книга вышла на семнадцать лет раньше «1984» и описывает совсем другой способ сломать человека. Оруэлл бил страхом. Хаксли — счастьем. И второй вариант, если уж быть честным, страшнее.

Мир Мирового Государства не пытает и не грозит. Он угощает. Сома — универсальная таблетка от грусти и тревоги; сенсорные кинотеатры с запахами и прикосновениями; секс как гигиена, без лишних привязанностей. Граждане этого мира не несчастны — они радостны, по-настоящему, органически, необратимо. И вот тут у читателя появляется что-то холодное под ребрами — не страх, а узнавание. Откладываешь книгу, берешь телефон, листаешь ленту с персонализированными рекомендациями. Думаешь: погоди-ка.

Олдос Хаксли, 1932 год. Жанр — антиутопический роман. Около трехсот страниц в стандартном издании. Три вечера, если читать спокойно. Несколько недель послевкусия — если читать честно.

Итак: Бернард Маркс, альфа-плюс с избыточным количеством мыслей и чем-то не тем в пропорциях тела — говорят, при кондиционировании что-то пошло не так. Не революционер. Просто человек, которого не зовут на вечеринки и который от этого злится. Ленайна Краун — правильная, красивая, откондиционированная до блеска, нормальная во всем, в чем надо быть нормальной. И Дикарь — Джон, выросший в Резервации среди грязи и ритуалов, читавший Шекспира, знающий вкус настоящей боли и что такое мать. Три персонажа, три угла зрения на один вопрос: что случается, когда живой человек встречает идеальную систему?

Язык Хаксли — это отдельная история. Он пишет без воды. Ни одного лишнего предложения, ни одного украшения ради украшения. Детали мира набросаны вскользь: Дельты носят хаки, Альфы носят серое, слово «мать» является непристойным ругательством, история до эры Форда засекречена как порнография. Читатель складывает мир сам — из осколков, брошенных в тексте, без авторских объяснений. Почти без объяснений: в середине книги Хаксли все-таки не выдерживает и начинает растолковывать. Но об этом ниже.

Персонажи настоящие — и это главный сюрприз для тех, кто идет в роман за идеями и не ждет людей. Бернард не герой. Он обиженный умник, который бунтует не из принципа, а потому что его самолюбие уязвлено; и при первой возможности почувствовать себя важным — сразу пасует, разворачивается. Это честно и несимпатично — и именно поэтому правда. Гельмгольц Уотсон интереснее: человек, у которого есть все, который чувствует что-то фундаментально не то, но не может назвать. Тупик изнутри, без внешней причины. Такое сложнее написать, чем открытый протест, — и у Хаксли получилось.

Идеи — их много, и они не лежат на поверхности. Не буду расписывать: это хуже спойлера. Скажу одно: роман задает вопрос о том, чего стоит настоящее счастье и готовы ли мы платить такую цену. Эта мысль не приходит во время чтения — она приходит потом. Ночью, через неделю. Возьмешь телефон, увидишь push-уведомление «посмотри этот смешной ролик» — и вдруг: о.

Теперь честно о том, что не работает.

Женские персонажи. Беда. Ленайна функциональна, не жива — и да, отчасти это авторский замысел: она идеально откондиционирована, у нее не должно быть глубины. Но читать ее все равно неинтересно. Линда, мать Дикаря, — существует как ходячая метафора, без лица и без характера. Обе вызывают одно ощущение: Хаксли их писал без особого старания.

Середина провисает. Страниц сорок, примерно в центре романа, — чистая экскурсия по механизмам системы. Как устроено кондиционирование, как работают касты, почему потребление важнее чувств. Нужно для понимания мира — да. Медленно — тоже да. Единственный момент, когда книгу можно отложить без вины.

Финал. Не буду называть событий — только ощущение. Весь роман Хаксли работал тихо, с умной иронией, не нажимая. В финале он как будто решил, что читатель не понял, — и нажал. Слишком прямо. Один лишний абзац, один лишний жест. Немного жаль.

Для кого книга? Для людей, которым нравится думать после прочтения, а не во время. Для тех, кого пугает не будущее с Большим Братом, а будущее с довольными, добровольно упрощенными людьми. Для всех, кто прочел «1984» и думает, что это все про антиутопии.

Для кого не подойдет: если нужно расслабиться — не та книга. Она зудит. Если хочется сюжетного экшна — тоже нет. Хаксли медленный, умный и требует присутствия.

Вердикт: читать. Обязательно. В 1932 году Хаксли написал о 2020-х точнее любого футуролога. Не потому что предсказал технологии. Потому что понял человеческую слабость к удобству. К тому, чтобы не думать. К соме в любом ее виде.

Оценка: 8 из 10. Один балл снят за слабые женские персонажи, один — за провисающую середину. Восемь оставшихся — за язык, за живых персонажей, за идеи, за то, что книга через девяносто лет не устарела ни на страницу. Страшная книга. Хорошая.

— Пришлите рецензию на мой роман.
— Уже готова. Страница 12 — гениально. Страница 13 — зачем вы это написали. Страница 14 — я плакал. Страница 15 — от злости. Страница 16 — позвонил маме. Она тоже плакала.
— От красоты прозы?
— Нет. Я ей прочитал вслух.

Нет, подождите. Давайте честно.

«Имя розы» — книга, которую покупают, чтобы сказать, что читали. И в этом нет ничего постыдного, потому что первые сто страниц она сопротивляется: латинские цитаты без перевода, схоластические споры, имена, которые не удержать в голове. Потом — р-раз — и ты уже третий час не отрываешься, забыл поужинать, горит свет в половине третьего ночи.

Умберто Эко, итальянский семиотик и профессор Болонского университета, написал этот роман в 1980 году. Детектив. Исторический. С убийствами в средневековом монастыре. С Шерлоком Холмсом в рясе — его зовут Вильгельм Баскервильский, и Эко даже не пытался скрыть отсылку. XIV век, Северная Италия, монастырская библиотека-лабиринт, где по ночам что-то происходит, а монахи умирают с перепачканными пальцами и почерневшими языками. Звучит как готика? Да. Звучит просто? Категорически нет.

Вот в чем штука с этим романом: Эко пишет детектив для людей, которым детектив как жанр немного тесноват. Загадка убийства тут — только оболочка. Внутри — история о цензуре, о том, что знание опасно, о смехе и страхе, о том, зачем вообще читать книги и что будет, если одна книга окажется настолько важной, что за нее можно убить. Буквально.

Вильгельм Баскервильский — это удовольствие отдельного рода. Не потому что он безупречен. Как раз наоборот: он ошибается, строит красивые теории, которые рассыпаются, приходит к правильному ответу по неправильным причинам. И в этом — главный укол всему детективному жанру. Метод дедукции препарируется аккуратно и без злорадства: а что если логика выводит нас к верному результату случайно? Что если мир не устроен так, чтобы его можно было разгадать?

Монастырская библиотека заслуживает отдельного разговора. Эко строит ее как настоящий лабиринт — не метафорически, а конструктивно, с описаниями, по которым можно нарисовать план. Исследователи так и делали, и план сходился. Это не декорация: библиотека здесь — живой персонаж, главный противник, хранитель тайны. В ней темно, в ней блуждают, в ней теряются. Где-то в запретных комнатах хранится книга — вторая часть «Поэтики» Аристотеля, посвященная комедии и смеху. Та самая, которую многие считали утраченной навсегда.

Почему именно смех? Это и есть сердце романа, его болевая точка. Один из персонажей — старый слепой монах Хорхе — искренне убежден: смех разрушает страх, а страх необходим для веры. Если люди научатся смеяться над смертью, над дьяволом, над властью — все рухнет. Это не карикатурный злодей с мотивом «просто злой»; это человек с убежденностью, которую понимаешь даже тогда, когда она тебя ужасает. Понимаешь — и это хуже всего.

Слабые стороны — тоже есть. Первые 80 страниц — испытание. Эко вываливает теологические споры XIV века без анестезии: если вы не знаете, кто такие францисканцы, почему бедность Христа была политически взрывоопасной темой и что такое номинализм — придется либо гуглить, либо терпеть ощущение, что разговор идет поверх головы. Некоторые читатели не выдерживают. Финал, в свою очередь, намеренно лишает вас катарсиса: детектив решается, но не так, как полагается жанру. Торжества справедливости нет. Есть разрушение и горькая последняя фраза, после которой книгу откладываешь и некоторое время смотришь в стену — не от грусти, а потому что в голове что-то продолжает ворочаться, как жернов. Раздражает? Да. Это и есть цель.

Книга высокомерна по отношению к читателю — намеренно, продуманно, но все же. Эко слишком наслаждается собственной эрудицией; иногда чувствуется, как он смотрит поверх очков и ухмыляется. Некоторые диалоги — чистые лекции в разговорной обертке, где собеседник нужен только чтобы вставить «и что же?» в нужный момент.

Читать стоит тем, кому нравится, когда книга не уважает их комфорт. Тем, кто готов к средневековой схоластике как к антуражу, а не как к препятствию. Тем, кто любит детективы, но уже немного устал от жанровых конвенций — от этой уверенной поступи логики к разгадке, от обязательного торжества в финале. Не читать — если пришли за динамикой, если хочется, чтобы все шло быстро и понятно с первых страниц, если латынь и средневековье вызывают не любопытство, а зевоту.

Оценка: 8 из 10.

Не 10 — потому что высокомерие все же заметно, и иногда это раздражает сильнее, чем следует. Но 8 — это очень много. Это роман, который меняет что-то в голове после прочтения. Не взгляды, не убеждения — именно в голове, в том, как думаешь о книгах, о знании, о том, что вообще значит «разгадать» что-нибудь. После «Имени розы» некоторые детективы кажутся слишком самоуверенными — слишком уверенными в том, что мир поддается логике, что за каждым преступлением стоит понятный мотив, что справедливость — нормальный итог расследования.

Может, и поддается. Может, и нет.

Stat rosa pristina nomine, nomina nuda tenemus. «Роза первозданная существует лишь в имени; голыми именами владеем мы». Хорошее последнее слово для книги о том, что знание убивает.

— Отдал роман на рецензию профессионалу.
— И как?
— Написал: «Внучек, я всё прочитала. Тепло одевайся. Суп в холодильнике. Убийца — садовник».

Граф Ян Потоцкий провёл последние годы своей жизни за одним занятием: методично стачивал серебряную пуговицу от сахарницы. Сделал из неё пулю. Зарядил пистолет. И в 1815 году выстрелил себе в голову — аккуратно, с польской основательностью. Говорят, перед этим он получил благословение священника на эту пулю. Мол, серебро, оно особенное.

Книга к тому времени была написана. Почти.

«Рукопись, найденная в Сарагосе» — это не просто роман. Это семидесяти-с-лишним-летний труд польского аристократа, путешественника, египтолога, шпиона (есть такое мнение, и никто особо не опровергал), написанный по-французски, потерянный, найденный по частям в разных архивах Европы, переведённый потом обратно на польский с французского текста, часть которого к тому времени уже испарилась. Полная версия появилась только в 1989 году. Сто семьдесят четыре года спустя после смерти автора.

Так бывает.

Если вы слышите «роман-матрёшка» или «истории в историях» — обычно это Декамерон, «Тысяча и одна ночь», что-нибудь понятное. Потоцкий пошёл дальше. Его книга — это история внутри истории внутри истории внутри истории, и там ещё одна история, и в ней ещё. Главный герой, молодой валлонский гвардеец Альфонс ван Ворден, едет через испанские горы Сьерра-Морена, ночует в проклятом трактире, просыпается непонятно где и непонятно в каком состоянии, потом встречает математика, каббалистов, разбойников, цыган; две прекрасных мавританских принцессы появляются и исчезают, и снова появляются, а потом кто-то начинает рассказывать историю про кого-то, кто рассказывал историю про кого-то, кто...

Стоп. Я сам запутался. И это нормально.

Борхес читал Потоцкого и не скрывал восторга. Он вообще был щедр на восторги в отношении всего, что укладывалось в его концепцию лабиринтов и бесконечных текстов. «Рукопись» — это буквально лабиринт, построенный из слов. Шестьдесят шесть дней путешествия Альфонса; шестьдесят шесть вложенных историй, каждая из которых имеет свои концы и начала, свою мораль (иногда весьма сомнительную, кстати) и своих персонажей. Часть историй комична до неприличия, часть — готична до мерзкого холодка под рёбрами. Потоцкий никогда не мог выбрать жанр и, судя по всему, не считал это проблемой.

Вот что по-настоящему интересно: автор писал эту книгу сорок лет. Сорок. Начал примерно в 1790-х. Путешествовал при этом — в Египет, в Монголию, на Кавказ; написал несколько серьёзных научных трудов, служил при дворе, участвовал в политике. Потом медленно сходил с ума — или не сходил, это тоже дискуссионный вопрос, историки до сих пор спорят. И всё это время книга существовала где-то рядом, дописывалась, переделывалась, расходилась в рукописях среди знакомых, как самиздат эпохи Наполеона.

Первое печатное издание вышло фрагментами ещё при жизни Потоцкого. Полного — не существовало при нём никогда.

Почему редкая? Не в смысле «мало тиражей». Редкость здесь другого рода — редкость явления. Таких книг единицы в мировой литературе: роман, написанный на одном языке и существующий преимущественно в переводе, часть оригинала которого утеряна безвозвратно. Роман о мистике и дьяволе, написанный убеждённым просветителем, который верил в разум и при этом явно обожал всякую чертовщину. Роман, который трудно описать, потому что он — опыт, а не сюжет.

Читать его — как разбирать часы. Убираешь шестерёнку, смотришь, что под ней. А там ещё шестерёнка. Снимаешь и её. И там — ещё.

Есть кинофильм 1965 года — польский, режиссёра Войцеха Хасса. Говорят, Джерри Гарсия из Grateful Dead так влюбился в эту картину, что лично помог выкупить и восстановить уничтоженные копии. Рок-музыкант спас шедевр европейского кино. Жизнь — она иногда вот такая.

Теперь честно: стоит ли читать? Без экивоков.

Если ждёте стремительного сюжета — нет. Если хотите книгу, которую можно дочитать в самолёте Москва — Сочи — тоже нет. Но если любите, когда в одном тексте много смешного, страшного, эротического, философского и исторического разом — тогда да, и безоговорочно. Потоцкий умудрился запихнуть в роман испанских инквизиторов, алхимиков, геометрические доказательства, любовные авантюры и рассуждения о природе дьявола — не последовательно, а все разом, вперемежку, будто уронил библиотеку с лестницы и решил: так даже лучше.

Перевод на русский существует. Хороший. Если найдёте — не откладывайте. Книга не требует особой подготовки; только терпения и готовности принять тот факт, что вы временами будете теряться. Это не баг — это фича.

Потоцкий застрелился серебряной пулей, которую сам отлил. Его книга дошла до нас в осколках, была сшита по частям, переведена с переводов. И при этом она живее многих романов, написанных по всем правилам, в полном уме и при хорошем освещении. Вот вам и мистика. Вот вам и серебряная пуля.

— Ваша книга — шедевр!
— Спасибо! Что особенно понравилось?
— Я использую её как подставку под монитор. Идеальная высота. Три сантиметра — то что надо.

Начнём с провокации. Хорхе Луис Борхес — человек, который прочитал всё. Ну, или делал вид, что прочитал. В любом случае, когда он написал предисловие к чужой книге и назвал её «совершенным произведением, обладающим безупречным сюжетом», — это событие. Это как если бы Толстой написал хвалебную рецензию на Достоевского. Но не написал. А Борхес — написал. И книга называется «Изобретение Мореля» Адольфо Бьой Касареса, вышла в 1940 году в Буэнос-Айресе, и вы о ней, скорее всего, ничего не знаете.

Это обидно. Нет, правда — обидно. Потому что это один из тех редких случаев, когда хвалебный отзыв не врёт.

Бьой Касарес был другом Борхеса — из тех, с которыми дружат не ради светских ужинов, а потому что иначе просто невозможно. Они вместе писали под псевдонимом, вместе составляли антологии аргентинской фантастики, вместе ругали всех остальных писателей — занятие, безусловно, благородное. Дружба двух гениев звучит красиво; на практике это означало, что они годами сидели в одной комнате и спорили о литературе. Когда в 1940-м Касарес показал другу рукопись «Мореля», Борхес прочитал её — и не просто похвалил. Он написал предисловие, где поставил эту вещь рядом с «Процессом» Кафки и «Путешествиями Гулливера». Ни больше ни меньше. Щедро, но — как выясняется — справедливо.

Так о чём книга? Вот тут начинается самое интересное.

Некий беглец — имени не называют, и это правильно — прячется на заброшенном острове где-то в южных морях. Место проклятое: местные рыбаки туда не суются, какая-то болезнь гуляет, берег зарос, здания разрушены. Беглец голодает, живёт в болотах, боится. И вдруг — на острове появляются люди. Веселятся. Танцуют. Слушают музыку на граммофоне. Его не замечают. Совсем. Как будто он не существует, а они — существуют вполне себе; ходят по тем же тропинкам, занимают те же комнаты и не оглядываются.

Беглец влюбляется в одну из них. Женщина по имени Фаустина; каждый день смотрит закат в одном и том же месте, чуть склонив голову набок. Каждый день — одно и то же движение. Он пытается заговорить — она не слышит. Пытается тронуть — рука проходит сквозь воздух. А может, не проходит. Он не уверен. Или уверен, но не хочет признавать — это принципиально разные вещи.

Что это такое — призраки? Галлюцинации от голода? Нет. Есть машина. Морель — тот самый, в честь которого названа книга — изобрёл устройство для записи реальности. Всей реальности: не просто изображение, а звук, запах, прикосновение, температура воздуха, ощущение ткани под пальцами. Он записал одну неделю жизни этих людей — и теперь она воспроизводится вечно. Без остановки. Снова и снова одна и та же неделя. Фаустина смотрит один и тот же закат бесконечное число раз, не зная об этом — она запись, она идеальная и мёртвая.

И беглец — влюблённый, одинокий, немного сумасшедший — решает войти в запись. Стать её частью. Навсегда.

Сейчас это кажется знакомым — где-то видели, что-то похожее. «Матрица», «Начало», сериал «Остаться в живых» — создатели прямо признавали влияние «Мореля», не стесняясь. Ален Рене снял по мотивам фильм «В прошлом году в Мариенбаде»: культовый, непонятный и прекрасный — совершенно непохожий на книгу, но это нормально. Но в 1940 году всего этого ещё не было. Ни Матрицы, ни Нолана, ни теорий симуляции. Касарес изобрёл эту идею первым. Ну, или первым, кому не лень было написать внятно.

Теперь — честно о минусах. Потому что без них нельзя, иначе это не рецензия, а фанатское письмо.

Текст иногда провисает. Середина — дневниковые записи беглеца — местами повторяется; он думает одно и то же по три раза, слегка другими словами. Понять можно: человек один, паранойя, поговорить не с кем. Но читать слегка утомительно — страниц двадцать подряд, которые можно было бы сократить вдвое без потерь. Потом — опять хорошо, опять темп, опять та самая тревога под рёбрами.

Русских переводов несколько, качество разное. Ищите издание, где есть борхесовское предисловие: без него что-то теряется. Предисловие само по себе стоит прочтения; там Борхес за пять абзацев объясняет, чем умный фантастический роман отличается от психологического — лаконично и точно, умнее большинства литературоведческих диссертаций.

Стоит ли читать? Да. Особенно если вы из тех, кто устал от современной прозы с её бесконечной рефлексией и финалами в духе «жизнь сложная штука, всё неоднозначно, надо принять». Здесь — сюжет. Чистый, механический, почти безжалостный сюжет. Философия есть — про память, про любовь, про то, что значит существовать, — но она встроена в действие, а не вываливается на читателя отдельной лекцией.

И последнее. Финал этой книги — один из лучших в литературе двадцатого века. Без преувеличения. Тихий, почти предсказуемый — и при этом бьёт в грудь так, что надо остановиться и подышать. Не потому что неожиданный. А потому что логичный. Неизбежный. Ты понимаешь, что иначе и быть не могло, — и от этого только хуже, и это и есть настоящая литература.

Борхес не солгал.

Кто-нибудь скажет: «Это величайший роман двадцатого века». Ладно. Посмотрим.

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые ставят на полку и потом говорят всем, что читали. И есть «Мастер и Маргарита» — роман, который большинство людей «прочитали» именно вторым способом: с умным видом, кивая в нужных местах, не понимая ни черта. Буквально — ни черта, хотя черт там, собственно, главный герой.

Михаил Булгаков писал эту книгу двенадцать лет. Первую версию сжёг сам — в 1930-м, когда советская власть закрыла его театры и запретила пьесы. Переписал. Умер в 1940-м, не успев дописать. Рукопись тридцать лет пролежала в столе у жены — Елена Булгакова хранила её, правила, добивалась публикации с методичностью бухгалтера и упрямством мула. В 1966-м журнал «Москва» напечатал роман с купюрами: цензоры вырезали примерно двенадцать процентов текста. Читатели всё равно сошли с ума, переписывали пропущенные главы от руки, передавали друг другу. Самиздат. Привет.

Это уже говорит кое-что о хребте книги — её можно было изувечить, но не убить.

Теперь вопрос по существу: зачем вам читать про дьявола в Москве тридцатых годов, если у вас дедлайны, ипотека и подписка на стриминговый сервис, которым вы всё равно не успеваете пользоваться? Потому что Булгаков — жулик в лучшем смысле слова. Он обещает вам комедию, подсовывает философию, прячет внутри политический памфлет, а под ним — любовный роман, а под любовным романом — ещё один, про Понтия Пилата. Пять слоёв. Луковица, только не горькая, а острая.

Воланд — дьявол, приехавший в Москву с явно туристическими целями, — ведёт себя как хорошо воспитанный скептик. Не воет, не жжёт, не вербует банальным золотом. Смотрит. И в этом смотрении больше приговора городу и эпохе, чем в любом официальном документе. Свита у него, впрочем, колоритная: Коровьев с нервическим смехом, кот Бегемот, рассуждающий о примусе с академическим спокойствием, Азазелло с металлическим взглядом человека, которому уже всё равно. Они устраивают в столице такой погром, что читатель хохочет — и только потом понимает: ему только что показали, что советский человек готов на всё ради фирменного импортного костюма. Нет. Стоп. Это точно про тридцатые?

Отдельный разговор — иерусалимские главы. Пилат, Иешуа, допрос, казнь. Булгаков берёт евангельский сюжет и перетряхивает его так, что в читателе что-то щёлкает — не в смысле откровения, а в смысле механизма, который давно заедал. Иешуа у него не бог. Человек. Немного наивный, может, чуть упрямый. «Злых людей нет на свете», — говорит он на допросе, и это звучит не как истина, а как диагноз. Пилат слушает, что-то понимает — и именно поэтому отправляет на казнь. Потому что понять и ничего не сделать — это отдельный вид трусости. Булгаков называет трусость «величайшим грехом». Без обиняков, прямо в текст, как гвоздь в доску.

Вот здесь роман перестаёт быть литературным памятником и становится личным делом.

Маргарита. О ней говорят меньше, чем следует, и это странно. Это, в общем-то, роман про женщину, которая продаёт душу дьяволу ради любви — и это оказывается лучшим решением в её жизни. В советской литературе тридцатых звучало как форменная ересь. Маргарита не строит коммунизм и не тихо страдает в углу — она точно знает, чего хочет, и идёт за этим, даже если придётся голой лететь верхом на щётке над ночной Москвой. На фоне канонических советских женских образов — пощёчина с размаху.

Так стоит читать или нет? Стоит. Но с одним условием: медленно, без спешки, не ради галочки «прочитал классику». Первые сто страниц — разгон, и многие здесь бросают. Дорогостоящая ошибка. Роман набирает обороты к Великому балу у Сатаны и дальше не отпускает до последней точки. Финальная сцена с прощением Пилата — одна из сильнейших вещей в русской прозе двадцатого века. Там нет пафоса; там лунная дорога и тишина, и этого достаточно. Читателям, которые любят сначала посмотреть экранизацию: не надо. Ни одна версия не справилась с романом. Последний сериал 2024 года — отдельная грустная история; туда лезть не будем.

«Мастер и Маргарита» — не самый удобный роман. Не самый простой. И почти наверняка не тот, который вы поняли с первого раза, сколько бы вам ни казалось иначе. Но это живая книга; такая, которая меняется вместе с вами. В семнадцать — одно. В тридцать пять — другое. В пятьдесят читать иерусалимские главы уже немного страшновато, честно говоря.

Двенадцать лет Булгаков её писал. Тридцать лет она пролежала в ящике стола. Ещё двадцать — с купюрами. И всё равно добралась. Это что-нибудь да значит.

Жан-Батист Гренуй не просто убийца. Он — художник. Это Патрик Зюскинд хочет, чтобы вы так думали. И, что самое жуткое, у него получается.

«Парфюмер. История одного убийцы» вышел в 1985 году, и с тех пор его купили более пятнадцати миллионов раз. Пятнадцать миллионов человек прочитали историю серийного маньяка, который убивает молоденьких девушек ради их запаха, — и назвали это шедевром. Один из тех редких случаев, когда хочется спросить: вы вообще о чём читали?

Гренуй — существо без запаха. Буквально. Родился в рыбных рядах Парижа, мать бросила его прямо на рыбьих кишках, чуть не погиб несколько раз — от рук мамаши, от монастырского равнодушия, от кожевенных ядов. Вырос каким-то нечеловеком: не разговаривает нормально, не понимает социальных норм, людей воспринимает как запахи. Никак иначе. И вот что важно: он не пахнет сам. Совсем. Это делает его невидимым — мир буквально его не замечает. Зюскинд строит метафору с хирургической точностью: человек без запаха — человек без места среди людей, без права на существование, без души. Это страшно. По-настоящему страшно, не в смысле «ой, жутко».

Но вот где начинается разговор, который никто не хочет вести. Зюскинд пишет о Гренуе с восхищением. Не с ужасом — с восхищением. Без дистанции, без осуждения. Автор словно стоит рядом и шепчет в ухо: смотрите, какой феноменальный нюх! Какой гений! И читатель — тоже стоит рядом. Тоже восторгается. Потому что Зюскинд настолько хорош в своём деле, что вы начинаете болеть за маньяка. Понимаете? Вы переживаете за убийцу девочек-подростков. Это либо блестящий литературный трюк, либо что-то не так с нами всеми. Возможно, и то и другое.

Зюскинд решил написать роман, где главный герой живёт в мире запахов. Полностью. Не образно — буквально. Восемнадцатый век, Париж, вонь на каждой странице: рыба, навоз, кожевенные мастерские, пот толпы, пудра аристократов. Другой писатель сказал бы «он почувствовал неприятный запах» — и пошёл бы дальше. Зюскинд разворачивает целую симфонию. Страниц на пять. С классификациями, иерархиями, оттенками. Это либо сводит с ума от восхищения, либо от раздражения. Середины нет — я проверял.

Язык — отдельный разговор. Немецкий оригинал и без того хорош, но русский перевод Элеоноры Венгеровой — это почти самостоятельное произведение. Предложения то разворачиваются медленно, с придаточными, как тяжёлая портьера в нетопленном зале, то — стоп. Один удар. Коротко. Гренуй убил.

Именно это делает книгу неудобной: она красивая. Что значит — убийство красиво написано? Это вообще этично — читать и получать эстетическое удовольствие от описания смерти молодых женщин? Зюскинд не даёт ответа. Он просто пишет — и улыбается где-то там, за страницами. Примерно так, как улыбался бы Набоков.

Финал. Без спойлеров? Ладно, один маленький: финал абсурдный. Причём намеренно. Гренуй применяет своё творение — и происходит... ну, такое. Что-то между массовой оргией и религиозным экстазом. Это или гениально, или Зюскинд перечитал Камю и маркиза де Сада и решил поиграть с обоими сразу. Можно спорить до утра — именно так и работает книга, которую стоит читать.

Кому читать? Если любите истории, где нет однозначного злодея, где автор не ведёт вас за ручку к «правильному» выводу — вот оно. Если любите, когда литература задаёт неудобные вопросы про природу гения, про то, чем искусство отличается от преступления, про цену красоты — сюда. Если просто хочется плотного, умного, стилистически богатого текста — тоже сюда.

Кому не читать? Если убийство женщин как сырьё для творческого процесса — жёсткий стоп-сигнал, уважаю. Книга не церемонится с жертвами Гренуя: они красивые, они хорошо пахнут, они умирают. Характеры — ноль. Зюскинд намеренно лишает их человечности, чтобы показать мир глазами убийцы. Эффект достигается — но ощущение остаётся неприятное, как что-то застрявшее под рёбрами.

«Парфюмер» — это не про маньяка. Это про творца, который идёт к своей цели без оглядки на мораль. Про одержимость. Про то, что гений и чудовище — не противоположности, а бывает, одно существо. Зюскинд написал роман, который ставит неправильный вопрос: что важнее — шедевр или цена, которую за него заплатили? Самое неприятное: он не знает ответа. И вы после прочтения тоже не будете знать. Просто будете сидеть с этим. Может быть, долго. Стоит читать? Да. Но потом не жалуйтесь, что было неудобно.