Лента контента

Часть первая. Молчание

Колокола замолчали в среду.

Никто из парижан не мог припомнить, случалось ли подобное прежде — чтобы разом, без предупреждения, без видимой причины. Большая Мари не издала ни звука к полуденной молитве. Жан-Мари, Паскалина и малый Жильбер — все онемели, словно кто-то разом перерезал невидимые нити, что связывали бронзовые языки с небесами.

Каноник Фролло — нет, не тот Фролло, а его дальний племянник Пьер, унаследовавший должность по какой-то мрачной иронии церковной бюрократии — распорядился послать наверх четверых звонарей. Они вернулись через час, бледные и неразговорчивые. Колокола были в порядке. Языки на месте. Веревки целы. Но бронза отказывалась петь.

— Что-то держит их, — сказал старший звонарь, мужчина по имени Гаспар, и больше не произнес ни слова до самого вечера.

Париж заметил не сразу. У Парижа свои заботы — лавочники торгуют, воры крадут, судьи судят, а то, что над крышами повисла странная пустота, где раньше гудел колокольный бас, — ну так мало ли. Может, ремонт. Может, праздник какой, о котором забыли.

Но прошла неделя, потом другая. И тишина стала давить.

Она была не такая, как обычная тишина. Обычная тишина — это просто отсутствие звука. А эта была — присутствие молчания. Разница огромна. Тишина безразлична к вам. Молчание — смотрит.

Часть вторая. Розы

На третью неделю появились розы.

Сначала одна — на карнизе северной башни, в трещине между двумя блоками песчаника, которые были положены еще при Морисе де Сюлли. Алая, крупная, с каплями росы, хотя дождя не было четыре дня. Каноник Пьер распорядился срезать ее и отнести в ризницу. Срезали. На следующее утро на том же месте росли три.

Этьен Бриссо, двадцати двух лет, каменщик третьего разряда при мастерской Собора, узнал о розах от своего мастера Жака Летурнера, человека основательного, немногословного и пропахшего известковой пылью насквозь, до самой, казалось, души.

— Полезешь наверх, — сказал Летурнер без предисловий. — Горгулья на северо-западном контрфорсе. Трещина пошла по шее. И заодно глянь, что там за чертовщина с цветами.

Этьен полез.

Он любил подъем. Винтовая лестница — триста восемьдесят семь ступеней, он считал каждый раз и каждый раз сбивался на двести тридцатой, потому что именно там ступени меняли ритм, словно строители восьмисотлетней давности позволили себе маленькую шутку. Каменная спираль сужалась кверху. Свет проникал через щели-бойницы — тонкий, белый, похожий на лезвие.

Наверху ветер.

Всегда ветер. Даже в самый штильный день на башне Нотр-Дама дует, потому что камень помнит все ветра, что прошли сквозь него за восемь веков, и продолжает их выдыхать.

Этьен нашел горгулью. Трещина действительно шла по шее — тонкая, как волос, но глубокая. Он достал инструменты, начал расчищать. И замер.

Под горгульей, в углублении, которого он раньше не замечал, лежали кости. Человеческие. Маленькие, изогнутые позвонки. Фаланги пальцев. И ребро — одно, массивное, странно выгнутое, словно выросшее неправильно.

А вокруг костей — корни. Живые, толстые, узловатые корни, уходящие в камень так же естественно, как уходят в землю. И розы росли из этих корней. Из костей. Из камня.

Этьен отдернул руку.

Он знал эту историю. Все в Соборе знали. Горбун-звонарь, живший наверху. Цыганка, которую он любил. Общая могила, куда их бросили. И — если верить тому, что рассказывали, понизив голос, старые каменщики — тело горбуна, обнимавшее тело девушки так крепко, что их не смогли разделить.

Но общая могила была в другом месте. Не здесь. Не на башне.

И все-таки.

Этьен снова протянул руку. Коснулся ближайшей кости. Она была теплая. Не от солнца — день стоял пасмурный. Теплая сама по себе, изнутри, как бывает теплым живое.

Часть третья. Голос

Он начал приходить каждый день.

Формально — для ремонта горгульи. Трещина оказалась капризной, требовала медленной, послойной заливки раствором, и Летурнер не возражал. Хорошая работа не терпит спешки, говорил он, и Этьен кивал, а сам часами сидел возле ниши с костями и розами и слушал.

Потому что камень говорил.

Не словами. И не звуком — по крайней мере, не таким звуком, который можно записать или пересказать. Это было... вибрацией. Дрожанием. Как если бы гигантское сердце билось где-то в толще стен, слишком медленно для человеческого уха, но достаточно ощутимо для ладоней. Этьен прижимал руки к камню и чувствовал.

Бум. Пауза в двенадцать секунд. Бум.

Он попробовал рассказать Летурнеру. Тот выслушал, пожевал губу.

— Старые камни, — сказал он. — Температурные деформации. Не забивай голову.

Этьен не стал спорить. Но он знал, что температурные деформации не пахнут ладаном и не становятся сильнее, когда ты подносишь руку к костям.

К концу второго месяца Этьен обнаружил, что понимает.

Не то чтобы он слышал слова. Скорее — образы. Картины. Фрагменты чужой памяти, которые проступали сквозь камень, как проступает старая фреска сквозь побелку. Он видел Париж с высоты — крошечный, средневековый, с кострами на площадях и узкими улицами, полными грязи и крика. Видел женщину — смуглую, черноволосую, танцующую на площади перед Собором, и коза белая кружилась у ее ног. Видел руки — огромные, корявые, с непропорционально длинными пальцами — ласково касающиеся колокольной бронзы.

И розы. Розы везде. Они росли теперь не только на северной башне. Они ползли по контрфорсам, обвивали шпили, заполняли ниши между святыми. Каноник Пьер прекратил попытки их срезать после того, как садовник, посланный с ножницами, вернулся с рассеченной ладонью — шипы были каменные.

Часть четвертая. Песня

Колокола зазвонили на Пасху.

Без звонарей. Без веревок. Сами.

Первой запела Большая Мари — низким, утробным гулом, от которого задрожали стекла в домах на Сите. Потом вступили остальные, один за другим, и Этьен, стоявший в этот момент на крыше, схватился за балюстраду, потому что башня раскачивалась.

Нет. Не раскачивалась. Дышала.

Он посмотрел вниз. Тысячи лиц, запрокинутых к небу. Рты открыты. Кто-то плакал. Кто-то крестился. А колокола пели — и в их пении Этьен услышал то, что не мог расслышать никто другой. Мелодию. Не церковный благовест, не набат. Колыбельную. Простую, бесхитростную мелодию, какую мог бы напевать ребенок — или старик, вспоминающий ребенка, которым он никогда не был.

Розы в тот день расцвели все разом. Собор стал алым от основания до креста на шпиле. Камень и цветы. Память и кровь. Молчание, обернувшееся песней.

Этьен прижал ладонь к стене.

— Я слышу тебя, — сказал он.

Камень под его рукой был теплый. Бум. Пауза. Бум.

Собор помнил.

# Дракула: Амстердамские каникулы

## Юмористическая хроника Ван Хельсинга

Из дневника профессора Абрахама Ван Хельсинга.

**12 января 189... года. Амстердам.**

Вернулся домой. Наконец-то. Четыре месяца погони за Дракулой — по Англии, через пол-Европы, до самой Трансильвании — и вот я снова в своей квартире на Кайзерсграхт. Все на месте: книги, гербарий, коллекция черепов (академическая, прошу заметить). Фрау Хаземейер, моя экономка, встретила меня с голландской сдержанностью.

— Профессор, вы похудели, — сказала она. — Ужин в семь.

Никаких вопросов. Никаких «где вы были четыре месяца». Голландцы — замечательный народ. Не лезут в чужие дела.

Я принял ванну, поужинал селедкой и лег спать. И не смог уснуть. Каждый скрип половицы казался мне шагами. Каждая тень — силуэтом. Ветер дул в щели, и мне мерещилось дыхание.

В три часа ночи я встал и развесил чеснок на всех окнах.

Фрау Хаземейер утром ничего не сказала. Только посмотрела на чеснок, потом на меня, и продолжила готовить завтрак. Повторюсь: замечательный народ.

---

**15 января.**

Проблема. Сосед снизу, герр Вандерберг, нанес визит. Жаловался на запах чеснока, который «проникает через перекрытия». Я внимательно осмотрел герра Вандерберга. Бледный. Избегает солнечного света (впрочем, это январь в Амстердаме — солнечного света избегают все). Не ест чеснок.

Подозрительно.

Я, разумеется, понимаю, что не каждый бледный голландец — вампир. Рационально я это понимаю. Но после того, что я видел в замке Дракулы... После Люси... После всего...

На всякий случай подарил герру Вандербергу связку чеснока. «Для здоровья», сказал я. Он принял с недоумением, но вежливо. Не зашипел, не отшатнулся. Хороший знак.

Хотя — Дракула тоже умел притворяться.

---

**19 января.**

Пошел в университет. Коллеги рады возвращению. Профессор ван дер Хейден спросил, как мои «изыскания в Восточной Европе». Я ответил уклончиво: «Познавательно». Не мог же я сказать: «Спасибо, убил древнего вампира, еле выжил».

На кафедре обнаружил новую сотрудницу — фройляйн Клаассен. Молодая, энергичная, с докторской степенью по гематологии. Гематологии! Наука о крови. Я чуть не подавился кофе.

Она рассказывала о своем исследовании — что-то о патологиях свертываемости. Я слушал с каменным лицом, а внутри у меня все переворачивалось. Патологии свертываемости. Прямо так и сказала. Если бы она знала, какие патологии свертываемости я наблюдал в Трансильвании.

— Профессор, вы хорошо себя чувствуете? — спросила она. — Вы побледнели.

— Все отлично, — ответил я. — Просто вспомнил кое-что.

---

**24 января.**

Купил кота. Рыжего, толстого, по имени Квинси — в честь Квинси Морриса, упокой Господь его храбрую техасскую душу. Кот выполняет важную функцию: животные чувствуют сверхъестественное. Если Квинси зашипит на гостя — я буду знать.

Пока Квинси шипит только на фрау Хаземейер. Но это, подозреваю, вопрос характера, а не демонологии.

Отдельная история — зеркала. Я повесил маленькое зеркало у входной двери. На уровне лица входящего. Логика простая: вампир не отражается. Первый, кто не отразится, — получит колом.

Фрау Хаземейер спросила, зачем зеркало.

— Для красоты, — сказал я.

— У входной двери, — уточнила она.

— Фэн-шуй, — сказал я, вспомнив что-то из восточной философии.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Я выдержал. Она ушла. Замечательный народ, но иногда их молчание красноречивее любых слов.

---

**2 февраля.**

Инцидент. Серьезный. Точнее — я думал, что серьезный.

В одиннадцать вечера услышал стук в окно спальни. Второй этаж! Кто может стучать во второй этаж? Ответ очевиден.

Я схватил крест, кол (держу под подушкой, привычка) и распахнул окно.

На карнизе сидел Квинси. Кот. Он выбрался через кухонную форточку, прогулялся по карнизу и теперь хотел обратно.

Сердце колотилось минут двадцать. Квинси мурлыкал у меня на коленях, совершенно довольный собой.

Я ирландский профессор голландского происхождения, победивший древнейшее зло на планете, — и меня до полусмерти напугал рыжий кот.

Письмо Джонатану Харкеру я решил не писать. Некоторые вещи лучше унести с собой в могилу.

---

**10 февраля.**

Фройляйн Клаассен пригласила на лекцию о переливании крови. Я пошел. Сидел в последнем ряду и вздрагивал каждый раз, когда она произносила слово «кровь». А произносила она его часто. Это ведь была лекция о крови.

После лекции она подошла.

— Профессор Ван Хельсинг, вы всю лекцию что-то записывали. Могу я взглянуть?

Я захлопнул блокнот. В нем были не конспекты. Там был список подозрительных признаков герра Вандерберга: «бледность, ночной образ жизни, отсутствие аппетита к чесноку, закрытые шторы».

— Личные заметки, — сказал я.

— У вас на полях нарисован крест, — заметила она.

— Привычка.

— И кол.

— Это... ботанический эскиз. Фрагмент дерева.

Она посмотрела на меня. Я посмотрел на нее. Повисла пауза.

— Профессор, — сказала она мягко, — вам, возможно, стоит поговорить с кем-нибудь. О том, что вы пережили в Восточной Европе.

Я улыбнулся.

— Милая фройляйн. Если бы я рассказал кому-нибудь о том, что я пережил в Восточной Европе, меня бы заперли в лечебнице. И, честно говоря, я бы не стал возражать. Там хотя бы кормят регулярно.

---

**18 февраля.**

Герр Вандерберг оказался не вампиром. Он оказался вегетарианцем. Отсюда — бледность, отвращение к чесноку (аллергия, как выяснилось) и общий вид человека, которому не хватает солнца и мяса.

Я испытал одновременно облегчение и легкое разочарование. Облегчение — понятно. Разочарование — потому что, если честно, мне не хватает... действия. Как ни абсурдно это звучит.

Четыре месяца я жил на пределе. Каждый день мог стать последним. А теперь... Сижу, проверяю студенческие работы. Пью какао. Глажу кота.

Квинси перевернулся на спину и требует чесать живот. Вот она, моя новая битва со злом.

**25 февраля.**

Письмо от Джонатана Харкера. Пишет, что у них с Миной все хорошо. Мальчик растет. Назвали Квинси — в честь того же Квинси, что и мой кот. Забавное совпадение. Или не совпадение.

Харкер спрашивает, как я. Я ответил: «Превосходно. Амстердам прекрасен зимой. Кот здоров. Соседи — не вампиры (проверено)».

Последнюю фразу, подумав, зачеркнул. Не стоит тревожить молодых людей. Им и без моих чудачеств хватает воспоминаний.

А чеснок с окон я все-таки не снял. На всякий случай. Знаете, после того, что я видел, — «на всякий случай» становится вполне научным аргументом.

Записано капитаном Робертом Уолтоном, в продолжение писем к сестре, миссис Маргарет Сэвилл.

Дорогая Маргарет!

Ты получишь это письмо, вероятно, через много месяцев — или не получишь вовсе, ибо способ его доставки мне не известен, и я вверяю его той же слепой случайности, которая привела меня в эти льды. Однако я должен дописать историю, которая началась со смертью несчастного Виктора Франкенштейна и появлением его создания на борту моего корабля. То, что я увидел после, не даёт мне покоя.

Когда существо произнесло свою последнюю речь над телом создателя — речь, полную такой муки и такого красноречия, что я, признаюсь, плакал, — оно исчезло. Перешагнуло через борт, и ледяная тьма поглотила его.

Я думал, что это конец. Но я ошибался.

Три дня спустя, когда мы развернули корабль на юг, впередсмотрящий крикнул с мачты. Я поднял подзорную трубу. На льдине — далёкой, почти за пределами видимости — стояла фигура. Огромная. Неподвижная. Как монумент, возведённый безумным скульптором посреди Арктики.

Это было оно. Создание.

Оно не двигалось. Стояло, обратив лицо к северу, — туда, откуда мы пришли и куда больше не желали возвращаться. Ветер трепал лохмотья его одежды. Я смотрел долго — минуту, две, пять — и существо не шевельнулось ни разу. Я опустил трубу.

Мы ушли. Но образ этот — одинокая фигура на льду — преследовал меня каждую ночь.

Однако это не всё, Маргарет. Спустя неделю мы обнаружили на палубе нечто, чего там прежде не было: тетрадь в кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами, исписанными почерком крупным и неровным, будто писавший только недавно выучился владеть пером, но мысли его далеко опередили руку. Когда существо успело подняться на борт и оставить её — не знаю. Ни один из вахтенных ничего не видел.

Я прочёл. И вот, сестра моя, что было в этой тетради.

* * *

Я не умер.

Я обещал ему, что взойду на погребальный костёр и развею свой прах по ветру. Я солгал. Первая и последняя ложь, на которую я оказался способен, — и она предназначалась мёртвому. Какая горькая ирония: люди лгут живым ежедневно и ежечасно, а я — единственный, кто солгал тому, кто уже не мог меня упрекнуть.

Я не взошёл на костёр, потому что — о, как мне объяснить это? — потому что в тот момент, когда пламя было уже готово, когда хворост был собран, и масло пролито, и я стоял перед огнём, готовый шагнуть, я услышал звук. Не голос. Не слово. Просто звук. Птица. Где-то в темноте, за торосами, кричала птица. Ночная, полярная, неведомая мне. Она кричала, и крик её был так одинок, так пронзителен, так похож на мой собственный крик, которого я никогда не издавал вслух, что я опустил руки.

Я не мог. Не мог уничтожить единственное существо, которое знало, каково это — быть единственным.

И я пошёл. На север. Дальше. Глубже в лёд, в белизну, в ничто.

Дни я не считал. Зачем? Время — изобретение тех, кому есть к кому возвращаться. Мне же возвращаться не к кому. Я шёл, и лёд скрипел подо мною, и северное сияние полыхало над головой — зелёное, фиолетовое, белое, — и я думал: это самое прекрасное, что я видел в своей жизни. И самое бесполезное. Ибо красота, которую некому разделить, есть лишь другая форма одиночества.

Я видел медведей. Белых, огромных, медленных. Они не боялись меня — и не нападали. Они смотрели с тем же выражением, с каким смотрели все живые существа, которых я встречал за свою недолгую и бесконечную жизнь: не со страхом, не с ненавистью, а с непониманием. Что ты? — спрашивали их глаза. Что ты такое?

Я не знаю. Я никогда не знал. Мой создатель не дал мне имени, не дал мне места среди живых, не дал мне ответа на этот вопрос. Он дал мне жизнь — и ненависть к ней. Как будто одно подразумевает другое.

На шестой — или седьмой, или двенадцатый — день я нашёл хижину. Заброшенную, вмёрзшую в лёд, покосившуюся, с провалившейся крышей. Охотничью, вероятно. Внутри — полка с провизией, давно окаменевшей от холода, масляная лампа, меховые шкуры. И тетрадь. Чистая. С пером и замёрзшими чернилами, которые я отогрел в ладонях.

Я сел и начал писать. Впервые в жизни — не для того, чтобы кто-то прочитал. Для себя. Просто чтобы убедиться, что мысли мои — настоящие. Что я — настоящий. Что существо, собранное из мёртвой плоти в лаборатории безумца, способно на большее, нежели убийство и месть.

Я писал о Женеве. О хижине старого Де Лэйси, слепого старика, который разговаривал со мной, не видя моего лица, — единственный человек, говоривший со мной как с человеком. О Сафи и её улыбке, которую я видел сквозь щель в стене и которую запомнил навсегда, потому что никто и никогда не улыбался так мне. О мальчике Уильяме — и здесь рука моя задрожала, и буквы расплылись, потому что вина не уходит, она только меняет форму, как лёд, который тает и замерзает вновь, но всегда остаётся водой.

Я писал о своём создателе. О ночи моего рождения, которую помню смутно — жёлтый свет, запах серы и химикатов, лицо Виктора, искажённое ужасом. Первое, что я увидел в этом мире, — ужас на лице того, кто дал мне жизнь. И, вероятно, последнее, что я увижу, — лёд. Между ужасом и льдом уместилась вся моя жизнь. Не так уж много, если подумать. Не так уж мало, если прочувствовать.

Теперь я оставляю эту тетрадь. Положу её туда, где кто-нибудь найдёт, — быть может, на палубу корабля, который я видел на горизонте. Они ушли на юг, к людям, к теплу, к жизни. Я же пойду дальше. Не к смерти — нет, я больше не обещаю себе этого. Просто — дальше. В белизну. В тишину. Туда, где нет людей и, значит, нет суда.

Быть может, там, за последним льдом, за последним торосом, за последним горизонтом, есть место для тех, кого никто не создавал с любовью и никто не ждёт.

* * *

Вот что было в тетради, Маргарет. Я переписал всё, слово в слово, не осмелившись изменить ни запятой. Пусть мир рассудит, заслуживает ли это существо жалости, или проклятия, или чего-то третьего, чему люди ещё не нашли названия.

Остаюсь преданным тебе братом,
Роберт Уолтон

Дневник Джонатана Харкера

23 октября. — Квинси нашёл тетрадь. Старую, распухшую от сырости тетрадь в телячьем переплёте, которую я — клянусь — никогда прежде не видел. Она лежала в дорожном сундуке, в том самом, что стоит на чердаке с девяносто третьего года и который ни я, ни Мина ни разу не открывали. Не хотели. Зачем?

Мальчику семь. Он залез на чердак — искал, как он выразился, «приключения». Нашёл.

Тетрадь пахнет... Я не знаю, как описать этот запах. Не плесенью — хотя плесень там тоже есть. Чем-то сладковатым, тяжёлым, как увядшие лилии в жару. Мина побледнела, когда я принёс тетрадь вниз. Сказала — «убери». Просто «убери», без объяснений. Я убрал. В кабинет. Потом вернулся к ней и сказал, что выбросил.

Не выбросил.

24 октября. — Не спал. Читал. Почерк — не мой. Не Ван Хелсинга. Не Сьюарда. Не Морриса, упокой Господь его душу. Почерк ровный, мелкий, с нажимом. Буквы стоят как солдатики — все одного роста, все на одинаковом расстоянии. Так пишут люди, у которых было очень, очень много времени, чтобы практиковаться. Века, например.

Записи на румынском. Местами — на латыни. Местами — на языке, которого я не знаю. Старославянский? Нет. Что-то ещё более древнее; буквы острые, похожие на следы когтей.

Я разобрал несколько фраз. Румынский мой за эти годы подзабылся — хотел забыть, если честно, — но кое-что осталось. «Cel care se întoarce» — тот, кто возвращается. Эта фраза повторяется. На каждой третьей странице, а потом — на каждой второй, а под конец — на каждой. Тот, кто возвращается. Тот, кто возвращается. Тот, кто возвращается.

Руки трясутся. Глупость. Ему конец, мы видели это своими глазами. Тело рассыпалось в прах. Прах.

25 октября. — Мина сегодня за завтраком посмотрела на меня и спросила: «Ты ведь не выбросил её?» Я промолчал — что само по себе было ответом. Она кивнула. Потом сказала: «У Квинси шрам».

Какой шрам? Где?

На шее. Два маленьких круглых следа. Она заметила вчера, когда купала его. Мальчик сказал, что не помнит — может, поцарапался на чердаке. Может, гвоздь. Конечно — гвоздь. Что же ещё. Два одинаковых круглых гвоздя, расположенных на расстоянии полутора дюймов друг от друга, точно на яремной вене.

Господи.

Написал Ван Хелсингу. Телеграммой. Три слова: «Приезжайте немедленно. Харкер».

26 октября. — Ответ от Ван Хелсинга пришёл к вечеру. Я ожидал вопросов — «что случилось», «в чём дело», «не преувеличиваете ли». Вместо этого — одна фраза: «Выезжаю ночным поездом. Не входите на чердак. Не читайте дальше».

Не читать дальше. Профессор, разумеется, прав. Он всегда прав — в том-то и проблема. Когда он приедет, мы разберёмся. Спокойно, методично, как в тот раз. Мы справились тогда; справимся и теперь.

Но я читал дальше.

Последние страницы тетради — другим почерком. Нет, тем же почерком, но... расшатанным. Буквы-солдатики пьяны; строчки ползут вниз. Что-то случилось с тем, кто это писал. Что-то, что заставило его руки дрожать — а я уже знал, что заставить эти руки дрожать было непросто. Почти невозможно.

На последней странице — рисунок. Не план, не схема — рисунок. Детский, уродливый — палка-палка-огуречик. Фигурка. Маленькая человеческая фигурка с непропорционально большой головой. Рядом — дата, нацарапанная так, будто тот, кто писал, едва удерживал перо.

Дата — день рождения Квинси.

Тетрадь написана задолго до его рождения. За десятилетия. Может — за столетия; бумага такая, что при мысли о её возрасте делается дурно. И на последней странице — дата рождения моего сына.

Я запер кабинет. Ключ положил в карман жилета. Потом вынул, подумал — и положил обратно. Мина спала — или делала вид, что спала. Квинси в своей комнате; я проверил. Окно закрыто. Шпингалет задвинут.

Шрам на его шее — я посмотрел, пока он спал. Два аккуратных кружка, бледно-розовых. Не воспалённых. Не свежих. Но и не старых. Они выглядели... ухоженными. Как будто кто-то заботился о том, чтобы они не заживали до конца, но и не гноились.

Не записывать этого я не мог. Не записывать было бы хуже — мысли бегут по кругу, и если не выплеснуть их на бумагу, я к утру стану лунатиком. Или буду стоять под дверью детской, прислушиваясь к дыханию мальчика — ровному, спокойному дыханию семилетнего ребёнка, которому ничего не снится.

Или снится?

27 октября. — Ван Хелсинг приехал в четверть седьмого утра. Постарел — Боже, как он постарел. Ходит с палкой; правая рука подрагивает — но глаза. Глаза те же: острые, ясные, безжалостные в своей проницательности.

Он не снял пальто. Не выпил предложенного чая. Не сел.

— Тетрадь, — сказал он. Даже не «где тетрадь» — просто «тетрадь». Как хирург говорит «скальпель».

Я принёс. Он взял её двумя пальцами — осторожно, как берут что-то ядовитое. Понюхал. Зачем? Раскрыл на последней странице. Увидел рисунок — фигурку, дату. Закрыл.

— Мальчик, — сказал он.

Мы поднялись в детскую. Квинси завтракал — яйцо, тост, молоко; обычное утро обычного мальчика. Ван Хелсинг встал в дверях и смотрел. Долго. Минуту, две — я не считал, потому что смотрел на его лицо. Оно менялось. Не то чтобы выражение сменилось — нет, оно как будто... проявлялось; так фотография проступает в растворе. Сначала — настороженность. Потом — узнавание. Потом — нечто, для чего у меня нет слова. Страх? Нет. Ван Хелсинг не боится; я видел его перед открытым гробом Носферату, и он не боялся. Это было... почтение.

Благоговение.

— Друг мой, — сказал он тихо, и голос его треснул, как старая доска. — Ваш мальчик. Он... видит?

— Видит что?

Пауза. Квинси жевал тост и болтал ногами под столом.

— Тех, кого нет, — ответил Ван Хелсинг.

И тогда я вспомнил. Вспомнил то, что старательно забывал три года. Квинси — ему было четыре — сидел в саду и разговаривал. Не сам с собой, нет; он отвечал кому-то. Смеялся, кивал, показывал рукой на деревья. Мина была на кухне. Я подошёл, спросил — с кем ты говоришь? «С дядей», — ответил Квинси. У него нет дядей. «С высоким дядей, который приходит ночью. Он смешной. У него холодные руки».

Мы тогда решили — фантазия. Воображаемый друг. У детей бывает.

Ван Хелсинг выслушал это молча. Потом снял наконец пальто. Сел. И сказал фразу, от которой у меня потемнело в глазах — хотя был ясный октябрьский полдень и солнце заливало всю гостиную:

— Он не умер, Джонатан. Тело — да. Прах — да. Но то, что было в нём, — оно не из плоти. И оно нашло... новый дом.

Тишина.

Квинси наверху уронил что-то — загрохотало, покатилось по полу. Обычный звук. Детский. Живой.

Я сижу в кабинете и пишу это, и за окном темнеет, и мне сорок два года, и я слишком стар, чтобы снова проходить через это, и слишком молод, чтобы сдаться.

Мина стоит в дверях. Она всё слышала.

— Мы справимся, — говорит она.

Интонация — не вопрос. Утверждение. Приказ.

Да. Справимся. Должны.

28 октября. — Ван Хелсинг не спал всю ночь. Я слышал его шаги — туда-сюда, туда-сюда по гостиной; паркет скрипел под его грузным телом, и палка стучала — тук, тук, тук — как метроном для безумца. Утром он вышел ко мне серый, с запавшими глазами, и положил на стол тетрадь.

— Я прочёл, — сказал он. — Всё.

— И?

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я успел заметить, как дрожит его нижняя губа — едва-едва, на грани видимого.

— Это не дневник, Джонатан. Это инструкция. Руководство. Он написал... план. План на случай, если тело будет уничтожено. На случай, если мы победим.

Он замолчал.

— Мы не победили, — сказал он наконец. — Мы выполнили первый пункт его плана.

За стеной засмеялся Квинси — звонко, заливисто, как смеются только дети и сумасшедшие. Нормальный детский смех. Абсолютно нормальный.

Но Ван Хелсинг вздрогнул.

Письмо от 3 сентября 17** года

Дорогая Маргарет!

Я продолжаю писать тебе, хотя уже не уверен, что эти строки когда-нибудь достигнут Англии. Корабль поворачивает на юг. Команда ликует — они возвращаются домой, к жёнам, к пивным кружкам, к простой жизни, в которой мёртвые не встают и не разговаривают. Мне бы их спокойствие.

Тело Франкенштейна мы опустили в море сегодня на рассвете. Я сам зашил его в парусину — руки тряслись, игла входила криво, и матрос Хопкинс, глядя на мою работу, хмыкнул. Пусть хмыкает. Я не стал произносить молитву. Какую молитву читать над человеком, который сотворил жизнь из мёртвой плоти? Тело скользнуло за борт почти беззвучно; лёд расступился ровно настолько, чтобы принять его, и сомкнулся снова. Двадцать секунд — и от Виктора Франкенштейна не осталось ничего, кроме ряби на чёрной воде.

Нет. Осталось кое-что ещё.

В его каюте — я туда заходил трижды за день, каждый раз убеждая себя, что в последний, — я обнаружил тетрадь. Не ту, по которой он рассказывал мне свою историю. Другую. Маленькую, в кожаном переплёте, с обгоревшим углом; страницы пахли чем-то кислым, аптечным. Химикаты. Или страх — кто знает, может, страх тоже имеет запах.

Я не стал её открывать. Пока не стал.

***

Письмо от 7 сентября

Маргарет, я лгал тебе. Я открыл тетрадь в тот же вечер.

Там — формулы. Рисунки. Схемы гальванических аппаратов, каких я не видел ни в одном научном журнале, а я, смею думать, читал их достаточно. На полях — почерк Франкенштейна, этот мелкий нервный почерк, буквы скачут, будто писавший торопился или боялся, что его застанут. Рядом с чертежом человеческого торса — пометка: «Ошибка в седьмом позвонке. Исправить. Не допустить повторно». И ниже, другими чернилами, более свежими: «Зачем я это записываю? Уничтожить».

Но он не уничтожил.

Я просидел над тетрадью до четырёх утра. Свеча догорела, я зажёг другую. Пальцы замёрзли — в каюте холод собачий, а камбуз погас часа два назад, — но я не мог остановиться. Маргарет, это... Нет, я не буду описывать подробности. Ты не должна этого знать. Никто не должен.

Скажу лишь одно: Франкенштейн не солгал мне. Он действительно создал живое существо. Но в тетради описан не один эксперимент.

А три.

***

Письмо от 12 сентября

Дорогая сестра!

Мы миновали семидесятую параллель. Льды отступают. Воздух потеплел — если это можно назвать теплом; по крайней мере, борода перестала покрываться инеем к обеду. Матросы повеселели. Хопкинс поёт по вечерам — у него противный тенор, но команде нравится.

Я не пою.

Четвёртую ночь подряд мне снится одно и то же: ледяная равнина, чёрное небо без звёзд, и вдали — огонь. Костёр. Огромный, в полнеба. Я иду к нему по льду, и лёд трещит под ногами, но я почему-то знаю, что не провалюсь. Подхожу ближе. У костра — фигура. Та самая. Жёлтая кожа, обтягивающая мышцы; глаза — мутные, водянистые, но живые; живые так, как не бывают живы глаза у людей. Существо сидит, обхватив колени руками, и смотрит в огонь. Оно не горит.

Я просыпаюсь мокрый, с бешеным сердцем.

***

Письмо от 18 сентября

Маргарет.

Сегодня случилось нечто, от чего у меня до сих пор дрожат руки — я пишу, прижимая левую к столу, иначе строчки расползаются.

На рассвете впередсмотрящий заметил на льдине предмет. Мы подошли ближе. Льдина была невелика — саженей шесть в поперечнике, — и на ней лежали остатки костра. Обугленные брёвна, зола, оплавленный лёд по краям. Зола была холодной. Но вот что заставило меня схватиться за поручень: рядом с кострищем — следы. Большие, босые, вдавленные в лёд с такой силой, что я видел оттиски каждого пальца.

След вёл к краю льдины.

И обрывался.

Лейтенант Грей, человек трезвый и не склонный к фантазиям, предположил, что некий туземец — он так и сказал, «туземец», хотя какие, к дьяволу, туземцы в Арктике? — развёл костёр и спрыгнул в воду. Команда согласилась. Я промолчал.

Он не умер, Маргарет. Существо Франкенштейна не сгорело на погребальном костре. Оно ушло.

Куда?

***

Письмо от 25 сентября

Прости, что не писал неделю. Был болен — или думал, что болен. Жар, озноб, странная ломота в костях. Корабельный врач, старина Мюррей, осмотрел меня и пожал плечами: «Переутомление, капитан. И, возможно, плохая солонина». Солонина действительно отвратительная. Но дело, конечно, не в ней.

Я перечитал тетрадь. Всю. Дважды.

Третий эксперимент — Маргарет, мне стыдно признаваться, но я должен кому-то сказать, иначе сойду с ума. Третий эксперимент Франкенштейн описывает как «незавершённый». Он начал создавать подругу для своего создания — помнишь, я рассказывал тебе об этом? — и уничтожил её. Но в тетради, в самом конце, на странице, заляпанной чем-то бурым (кровью? реактивом?), есть запись от ноября прошлого года. Всего три строки:

«Я понял, в чём была ошибка. Не в материале. Не в гальваническом токе. Ошибка в том, что я хотел создать слугу. Нужно было создать равного».

И ниже — зачёркнуто, но я разобрал:

«Бог создал человека по своему подобию. Я же создал чудовище по своему страху».

***

Письмо от 2 октября

Мы в виду Шпицбергена. Через неделю — Норвегия. Через три — Англия.

Тетрадь лежит в моём сундуке, под двойным замком. Я решил. Я отвезу её в Лондон. Покажу... кому? Дэви? Он поймёт химию, но не поймёт ужаса. Кольриджу? Тот напишет поэму и назовёт это вымыслом. Тебе? Ты перекрестишься и скажешь, чтобы я бросил её в камин.

Может, ты и права будешь.

А может — нет.

Вчера ночью, Маргарет, я вышел на палубу. Небо было ясное, ледяные звёзды пересыпались, как соль на чёрной скатерти. Я стоял у борта и смотрел на воду. Тёмная, маслянистая, она колыхалась лениво; изредка вспыхивал фосфорический блеск — планктон, объяснил бы Мюррей, — и гас. И вдруг мне показалось, что там, внизу, в этой чернильной глубине, что-то движется. Что-то большое, длинное, бледное. Я перегнулся через борт.

Ничего.

Разумеется, ничего. Блик от луны. Медуза. Моё собственное воображение, разъеденное бессонницей и тетрадью Франкенштейна.

Но я стоял и смотрел ещё минут двадцать. Или час. На палубе было так тихо, что я слышал, как скрипит такелаж и где-то внизу, в трюме, пищит крыса. Ветер утих. Море застыло. И в этой тишине мне почудился звук — негромкий, утробный, похожий на стон. Или на дыхание. Или — нет, это безумие, я знаю, — на плач.

Тварь Франкенштейна плакала. Где-то там, в ледяной темноте. Одна.

Я ушёл в каюту. Лёг. Не заснул до рассвета.

***

Письмо от 9 октября, Тромсё, Норвегия

Дорогая Маргарет!

Мы пришвартовались вчера вечером. Город маленький, деревянный, пахнет рыбой и дёгтем. Матросы разбежались по тавернам. Хопкинс напился в первый же час и подрался с каким-то норвежцем — что-то не поделили, кажется, женщину или селёдку, впрочем, здесь одно от другого отличается не сильно.

Я остался на корабле.

Сижу в каюте, передо мной — тетрадь. Рядом — свеча, бутылка скверного бренди (взял у Мюррея в долг) и чистый лист бумаги. Я хочу записать всё, что узнал, пока помню. Пока могу отличить — что было на самом деле, а что мне привиделось в арктическом бреду.

Но вот в чём штука, сестра. Чем дальше мы от полюса, тем труднее мне поверить в то, что я видел собственными глазами. Франкенштейн — был. Лежал на моей койке, кашлял кровью, рассказывал свою историю голосом, в котором ужас спёкся с чем-то похожим на гордость. Его создание — стояло надо мной в полумраке каюты, восемь футов жёлтой кожи и мышц, и говорило — Боже, как оно говорило, — фразами, которых устыдился бы не всякий профессор риторики. Я трогал поручень, за который оно держалось. Я видел вмятину на дереве от его пальцев.

Но здесь, в Тромсё, при свете нормальных, незаполярных сумерек, всё это кажется горячечным бредом. Команда не обсуждает случившееся. Лейтенант Грей, когда я вчера за ужином упомянул «нашего пассажира», посмотрел на меня как на сумасшедшего и перевёл разговор на погоду. Может, они забыли. Может, хотят забыть. А может — и это самое страшное — может, всё это случилось только со мной.

Тетрадь. Тетрадь — вещественное доказательство. Я держу её в руках. Кожаный переплёт, обгоревший угол. Формулы. Рисунки. Почерк Франкенштейна.

Но что если это мой почерк?

Нет. Чушь. Я устал.

***

Письмо от 14 октября, Берген

Маргарет, коротко. Некогда.

В порту Бергена, у причала, я разговорился с капитаном голландского китобойца. Его зовут ван дер Хоф — краснолицый, огромный, похожий на варёную свёклу в морском мундире. Мы выпили по кружке чего-то горячего и мерзкого, он рассказывал о своём промысле, я слушал вполуха. И вдруг:

«А, — говорит, — слыхали новость? Прошлой зимой исландские рыбаки выловили из моря странную штуку. Сеть порвалась — представляете, тресковая сеть, — и в ней запуталось что-то... большое. Живое. Они клянутся, что оно выглядело как человек, только крупнее. Гораздо крупнее. Жёлтая кожа, говорят. Перепугались до полусмерти, обрубили канат и удрали».

Я поставил кружку. Руки — нет, не тряслись. Одеревенели.

«Когда это было?» — спрашиваю.

«Да месяца три назад. Может, четыре. Кто их, исландцев, разберёт — они врут почище наших».

Он засмеялся. Я тоже засмеялся.

Потом вернулся на корабль, закрыл дверь каюты, сел на пол и долго — минут сорок, может быть, — сидел, глядя в стену.

Оно живо. Существо живо. Оно не сожгло себя. Оно лгало — или передумало. Или костёр не взял его; в конце концов, если оно было создано из мёртвой материи, оживлённой электричеством, — кто сказал, что огонь может его убить? Франкенштейн не упоминал об этом. В тетради — ни слова.

Оно бродит где-то между Исландией и Норвегией. Одинокое. Бессмертное, быть может. Ненавидящее людей — и отчаянно тоскующее по ним.

Я должен его найти.

Маргарет, прости. Я знаю, что обещал вернуться. Я знаю, что ты ждёшь. Но подумай: кроме меня, на свете нет ни одного человека, который знает правду. Франкенштейн мёртв. Клерваль мёртв. Элизабет мертва. Все, кого касалась эта история, — мертвы. Остался только я. И тетрадь.

Если я вернусь в Англию, я запру тетрадь в ящик стола и буду жить дальше, и через год, через два поверю, что ничего не было. Что мне всё приснилось. Что существо — выдумка больного швейцарца, а я — дурак, поверивший сказке.

Но оно не сказка. Оно где-то плывёт сейчас, в холодном море. Живое.

Я нанимаю шлюп. Беру четверых матросов — норвежцев, они знают эти воды. Иду на север. К Исландии.

Не жди меня к Рождеству.

Твой брат,
Р. Уолтон

P.S. Если я не вернусь — а такое возможно, я не питаю иллюзий, — знай: тетрадь я оставил в тайнике на борту нашего корабля, под третьей доской от камбуза, правый борт. Делай с ней что хочешь. Сожги. Или отдай в Королевское общество. Или прочти сама — ты всегда была умнее меня.

P.P.S. На тетради — пятно бурого цвета. Это не кровь. Это бренди. Я пролил.