Лента контента

Граф Ян Потоцкий провёл последние годы своей жизни за одним занятием: методично стачивал серебряную пуговицу от сахарницы. Сделал из неё пулю. Зарядил пистолет. И в 1815 году выстрелил себе в голову — аккуратно, с польской основательностью. Говорят, перед этим он получил благословение священника на эту пулю. Мол, серебро, оно особенное.

Книга к тому времени была написана. Почти.

«Рукопись, найденная в Сарагосе» — это не просто роман. Это семидесяти-с-лишним-летний труд польского аристократа, путешественника, египтолога, шпиона (есть такое мнение, и никто особо не опровергал), написанный по-французски, потерянный, найденный по частям в разных архивах Европы, переведённый потом обратно на польский с французского текста, часть которого к тому времени уже испарилась. Полная версия появилась только в 1989 году. Сто семьдесят четыре года спустя после смерти автора.

Так бывает.

Если вы слышите «роман-матрёшка» или «истории в историях» — обычно это Декамерон, «Тысяча и одна ночь», что-нибудь понятное. Потоцкий пошёл дальше. Его книга — это история внутри истории внутри истории внутри истории, и там ещё одна история, и в ней ещё. Главный герой, молодой валлонский гвардеец Альфонс ван Ворден, едет через испанские горы Сьерра-Морена, ночует в проклятом трактире, просыпается непонятно где и непонятно в каком состоянии, потом встречает математика, каббалистов, разбойников, цыган; две прекрасных мавританских принцессы появляются и исчезают, и снова появляются, а потом кто-то начинает рассказывать историю про кого-то, кто рассказывал историю про кого-то, кто...

Стоп. Я сам запутался. И это нормально.

Борхес читал Потоцкого и не скрывал восторга. Он вообще был щедр на восторги в отношении всего, что укладывалось в его концепцию лабиринтов и бесконечных текстов. «Рукопись» — это буквально лабиринт, построенный из слов. Шестьдесят шесть дней путешествия Альфонса; шестьдесят шесть вложенных историй, каждая из которых имеет свои концы и начала, свою мораль (иногда весьма сомнительную, кстати) и своих персонажей. Часть историй комична до неприличия, часть — готична до мерзкого холодка под рёбрами. Потоцкий никогда не мог выбрать жанр и, судя по всему, не считал это проблемой.

Вот что по-настоящему интересно: автор писал эту книгу сорок лет. Сорок. Начал примерно в 1790-х. Путешествовал при этом — в Египет, в Монголию, на Кавказ; написал несколько серьёзных научных трудов, служил при дворе, участвовал в политике. Потом медленно сходил с ума — или не сходил, это тоже дискуссионный вопрос, историки до сих пор спорят. И всё это время книга существовала где-то рядом, дописывалась, переделывалась, расходилась в рукописях среди знакомых, как самиздат эпохи Наполеона.

Первое печатное издание вышло фрагментами ещё при жизни Потоцкого. Полного — не существовало при нём никогда.

Почему редкая? Не в смысле «мало тиражей». Редкость здесь другого рода — редкость явления. Таких книг единицы в мировой литературе: роман, написанный на одном языке и существующий преимущественно в переводе, часть оригинала которого утеряна безвозвратно. Роман о мистике и дьяволе, написанный убеждённым просветителем, который верил в разум и при этом явно обожал всякую чертовщину. Роман, который трудно описать, потому что он — опыт, а не сюжет.

Читать его — как разбирать часы. Убираешь шестерёнку, смотришь, что под ней. А там ещё шестерёнка. Снимаешь и её. И там — ещё.

Есть кинофильм 1965 года — польский, режиссёра Войцеха Хасса. Говорят, Джерри Гарсия из Grateful Dead так влюбился в эту картину, что лично помог выкупить и восстановить уничтоженные копии. Рок-музыкант спас шедевр европейского кино. Жизнь — она иногда вот такая.

Теперь честно: стоит ли читать? Без экивоков.

Если ждёте стремительного сюжета — нет. Если хотите книгу, которую можно дочитать в самолёте Москва — Сочи — тоже нет. Но если любите, когда в одном тексте много смешного, страшного, эротического, философского и исторического разом — тогда да, и безоговорочно. Потоцкий умудрился запихнуть в роман испанских инквизиторов, алхимиков, геометрические доказательства, любовные авантюры и рассуждения о природе дьявола — не последовательно, а все разом, вперемежку, будто уронил библиотеку с лестницы и решил: так даже лучше.

Перевод на русский существует. Хороший. Если найдёте — не откладывайте. Книга не требует особой подготовки; только терпения и готовности принять тот факт, что вы временами будете теряться. Это не баг — это фича.

Потоцкий застрелился серебряной пулей, которую сам отлил. Его книга дошла до нас в осколках, была сшита по частям, переведена с переводов. И при этом она живее многих романов, написанных по всем правилам, в полном уме и при хорошем освещении. Вот вам и мистика. Вот вам и серебряная пуля.

Каждый второй спор о книгах в России заканчивается фразой: «Ну, у нас же Достоевский». Как будто это универсальный пропуск в литературный VIP-зал, где всем иностранцам выдают номерок в гардероб и просят не мешать страдать. Удобная легенда: русская литература — вершина, остальные где-то внизу, между детективами и комиксами.

Но если снять с полки пафос и открыть тексты, становится интереснее. Русская школа действительно сделала вещи, от которых до сих пор дрожат нервы: моральные катастрофы у Толстого, психологические бездны у Достоевского, холодный абсурд у Гоголя и Чехова. Вопрос не в том, велика ли она. Вопрос в другом: единственная ли она великая?

Начнем с грубого факта: XIX век в России взорвался не на пустом месте. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Толстой, Достоевский, Чехов — это не «несколько талантов», это культурная очередь из тяжеловесов. «Война и мир» (1869) собрала историю, философию и семейную сагу в один кирпич, который до сих пор не развалился. «Братья Карамазовы» (1880) сделали из романа философский суд над человеком. Это уровень, на котором не стыдно говорить «высшая лига».

Но вот плохая новость для любителей национального самолюбования: в этой лиге русские не одни. Англичане дали Шекспира, который в XVII веке уже делал то, что многие «современные» авторы считают смелым: рвал жанры, смешивал фарс и трагедию, писал живых монстров вроде Ричарда III. Французы выкатили Бальзака и Флобера, немцы — Гёте и Томаса Манна, американцы — Мелвилла, Фолкнера и Хемингуэя. Это не «второй состав», это другая сборная чемпионов.

Русская литература сильнее всего в одном: она не развлекает, она допрашивает. У Достоевского герои не просто страдают, они ведут внутренний Нюрнберг. У Толстого никакой «легкости бытия»: каждый роман как моральный МРТ-сканер. У Чехова вообще хирургия без наркоза: ничего не происходит, а потом понимаешь, что жизнь прошла. В этом смысле русская проза часто глубже по этическому давлению, чем, скажем, викторианский роман с его социальными декорациями.

Зато иностранные школы чаще выигрывают там, где русские иногда тонут в собственной серьезности. Французы отточили стиль до опасной точности: у Флобера фраза блестит, как лезвие. Англо-американцы прокачали сюжетный мотор: от Диккенса до Конан Дойла и Агаты Кристи читателя ведут так, что он забывает про сон и ужин. Латиноамериканцы в XX веке вообще перевернули стол магическим реализмом: Маркес в «Сто лет одиночества» (1967) показал, что миф и политика могут жить в одном предложении и не драться.

Есть и неудобный момент: миф о «самой великой» часто кормится школьной программой, а не реальным чтением. Мы знаем, что «Преступление и наказание» велико, но не всегда можем дочитать его без внутренней паники на десятой странице монолога. Мы клянемся в любви к Толстому, но в отпуск берем триллер. И это нормально: величие литературы не измеряется тем, сколько людей честно дочитали до эпилога.

Еще факт, который обычно раздражает патриотов: русская литература сама училась у Европы. Пушкин переваривал Байрона, Тургенев был понятен и любим во Франции раньше, чем многим русским читателям стал «своим», Набоков вообще писал на двух языках и ломал границы канона. Литература — это не олимпиада с флагами, а бесконечный культурный контрабандный обмен.

Так самая ли русская литература выдающаяся? Если под «выдающейся» понимать способность больно и точно вскрывать человека, то она, без вопросов, в топе. Если понимать это как абсолютное мировое первенство «вне конкуренции», то это уже не анализ, а болельщицкий крик с трибуны. Великие тексты не живут в одном паспорте.

И вот финальный, почти крамольный тезис: русская литература велика не потому, что «лучше всех», а потому что выдерживает сравнение с лучшими и не сыплется. Ей не нужно золотое место по умолчанию. Ей достаточно того, что рядом с Шекспиром, Флобером, Кафкой и Маркесом она не выглядит гостем на чужом празднике. Она и есть один из хозяев.