Лента контента

Патрик Зюскинд. 1985 год. Исторический роман — или психологический триллер — или притча, черт ее знает. Около трехсот двадцати страниц, в зависимости от издания. Один роман — и все, в большую прозу автор так и не вернулся. Написал — и пропал. Живет в Баварии, интервью не дает, на публику не выходит. Это, если честно, добавляет книге что-то. Тайну, что ли. Есть такое странное удовольствие — читать автора, который сам про свою книгу ничего не объясняет. Никаких авторских интервью в помощь. Только текст, ты и 18-й век.

Жан-Батист Гренуй родился в Париже прямо на рыбном рынке. Буквально — мать рожала над прилавком, а потом бросила младенца в требуху. Начало неаппетитное, дальше — хуже, в смысле биографии: сиротские дома, жестокость, нищета, ранняя смерть всех вокруг. Гренуй выживает — непонятно как и непонятно зачем, кажется, просто из упрямства. Но у него есть дар. Нюх — феноменальный, запредельный, такой, что слепой бы позавидовал. Он чует все: пыль, страх, кожу, металл, цветочную пыльцу в городском воздухе. А воздух в Париже того времени — это отдельное испытание для читательского воображения. Зюскинд описывает его так подробно, что хочется открыть окно.

Но книга — не о нюхе. Это важно понять сразу. Зюскинд написал роман об одержимости — о том, что случается с человеком, когда у него есть один-единственный смысл жизни, а все остальное просто помеха или подручный материал. Гренуй хочет создать совершенный аромат. Запах, который заставит людей любить его. Не конкретного человека — людей вообще, любых, всех подряд. Вот и все. Просто. Страшно — именно своей простотой, именно тем, что можно понять логику.

Стоп.

Надо сказать еще кое-что, прежде чем идти дальше. У Гренуя нет собственного запаха. Совсем, от слова никак. Человек, который чует весь мир, сам в этом мире как бы не существует — растворен, незаметен, выключен. Метафора? Возможно. Аллегория чего-то большего? Наверное. Зюскинд не объясняет, и правильно делает: объясненная метафора умирает. Эта — живет.

Язык. Это отдельный разговор и отдельное удовольствие. Зюскинд пишет с почти документальной точностью, без красивостей и красного словца. Никакого «тут читатель должен почувствовать ужас» — только факты, холодно, как в протоколе. Он убил. Он взял запах. Он двинулся дальше. И от этой интонации по-настоящему неуютно — никакой хоррор с монстрами такого не добьется. Плюс — описания Парижа. Настоящего, не открыточного: кожевенные мастерские на берегу Сены, вонь мясных рядов, деревянные мостовые в грязи, тьма переулков, которая пахнет по-своему. После первых двадцати страниц начинаешь нюхать воздух вокруг себя. Рефлекторно. Потом спохватываешься.

Еще хорошо то, что Зюскинд не осуждает своего героя и не оправдывает — это редкость в литературе. Он наблюдает, как натуралист за насекомым: без симпатии, без ужаса, просто фиксирует. Читатель остается один на один с Греную без подсказок: симпатизировать или нет, ужасаться или восхищаться. Оба варианта работают одновременно. Это мерзко — и это гениально. Потому что именно так и устроена жизнь: злодеи не объясняют, и это самое страшное.

Теперь о плохом. Финал. Стоп — никаких спойлеров. Но скажу так: он либо гениальный, либо странный, и я после трех прочтений так и не решил. Первый раз — не понял. Второй — решил, что понял, и что это блестяще. Третий — засомневался снова. Возможно, так задумано. Возможно, Зюскинд просто нашел красивый выход из ситуации, которую сам же загнал в угол. В любом случае финал — проблема; и если вы читали книгу, вы знаете, что я имею в виду.

Еще проблема — женщины. Их в романе достаточно, но ни одна не живая. Все — запахи, жертвы, функции нарратива. Феминистская критика книгу не любит, и это понятно. Можно оправдать замыслом: мол, Гренуй не воспринимает людей как людей, какие тут живые образы. Оправдание работает только частично. Что-то все равно остается — небольшая заноза.

Кому не надо читать. Честно, без обиняков. Если вы ищете что-то теплое и доброе — мимо. Если вас раздражают герои без эмпатии, без сочувствия, без внутренней жизни в привычном смысле — мимо. Если после книги вам обязательно нужен ответ «что хотел сказать автор» — тоже мимо, ответа не будет. И если вы плохо переносите описания насилия, пусть и поданного без смакования и без красивостей — осторожно.

Кому читать. Всем, кого интересует нестандартная психология — не клиническая, а литературная, живая. Любителям исторической прозы с острыми углами. Тем, кто читал Камю, Набокова, Кафку — вот эта компания, именно туда. Людям, которые не боятся после книги поплохеть — в хорошем смысле, в смысле «что-то задело и не отпускает несколько дней».

Вердикт. Читать — да. «Парфюмер» — это книга, которую не забываешь. Не потому что приятная, а потому что что-то в ней цепляет и не отпускает, как запах, который нельзя назвать и нельзя от него избавиться. В груди что-то дергается после последней страницы — не восторг, не ужас, а что-то между, без имени. Зюскинд, в общем, достиг своего. Всего лишь одним романом.

Оценка: 8 из 10. Минус два — финал, который честно не расшифровал до конца, и плоские женские образы. Плюс восемь — за язык, за запах Парижа, за холодную документальную интонацию, которая страшнее любого крика, и за то, что книга живет в голове еще несколько дней после того, как закрыта последняя страница. Зюскинд написал один роман и замолчал. После такого — понятно почему.

Скажи кому-нибудь, что «Лолита» — лучший роман на английском языке в XX веке. Посмотри на лицо. Там будет всё: замешательство, попытка улыбнуться, быстрый взгляд по сторонам — не слышит ли кто. Человек кашлянет. Скажет что-нибудь осторожное вроде «ну, технически да, но...» и уйдёт менять тему. Это называется литературная трусость, и ею заражено примерно восемьдесят процентов людей, которые книгу читали.

Набоков написал «Лолиту» по-английски — второй его язык, если считать, что первый был русским, а между ними ещё французский — и сделал это так, что большинство англичан, читая, испытывают нечто вроде лёгкого унижения. Не от содержания. От того, что не они это написали.

Вышла книга в 1955 году. В Париже. В издательстве Olympia Press, которое специализировалось на порнографии — потому что американские издатели отказывали одно за другим. Пять, семь, кажется девять рукописей отослали обратно. Представьте: в нью-йоркских редакционных кабинетах читают «Лолиту» и тихо кладут её обратно в конверт. «Это... нет. Нет-нет-нет.» Набоков, говорят, хотел сжечь рукопись. Жена Вера не дала. Потом книга выходит в Париже, её везут через границу контрабандой под одеждой, Грэм Грин называет её одной из трёх лучших книг года — скандал разгорается мгновенно — и она в итоге выходит в Америке тиражом сто тысяч. За три недели.

Стоп.

Сто тысяч экземпляров за три недели. В 1958 году. Для романа, который ещё вчера американские издательства считали непечатным. Это надо держать в голове, когда будете читать.

Так вот, о чём вообще книга. Гумберт Гумберт — европейский интеллектуал средних лет, педант, эстет, полиглот и педофил — влюбляется в двенадцатилетнюю Долорес Хейз по прозвищу Лолита. Снимает комнату в доме её матери. Мать погибает. Гумберт увозит девочку. Дальше — несколько лет странствий по Америке, мотелям, мелким городкам, ужасу. Написанному прекрасно — вот в чём проблема.

Потому что «Лолита» — прежде всего роман о языке. Не о педофилии. Не об Америке 50-х (хотя портрет получился точный, даже жестокий). Это роман о том, как человек пользуется словами, чтобы превратить омерзительное в красивое. Гумберт — чудовище, которое умеет писать. Вся книга — его монолог в свою защиту, составленный так виртуозно, что читатель полсотни страниц согласно кивает, прежде чем замечает, кому именно кивал.

Набоков расставил ловушку. Читатель в неё падает. И это — гениально.

Проза там такая, что хочется читать вслух, особенно первый абзац: «Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та». Три слога вперёд, два назад. Звучит как заклинание; как одержимость, упакованная в ритм. Набоков был профессиональным энтомологом — буквально ловил бабочек и классифицировал их по анатомии крыльев — и с английскими словами он делает то же самое: раскладывает, рассматривает на свет, прикалывает булавкой. Получается больно красиво.

Что касается настоящей Лолиты. Долорес Хейз. Двенадцать лет. Отец умер, мать погибнет, дальше — понятно. Набоков не позволяет читателю забыть, что за гумбертовской поэзией — конкретный ребёнок, конкретная жизнь. Делает это вскользь, почти безжалостно — несколькими деталями, которые не дают лирике закрыть тему окончательно. Это не книга о красивой любви. Это книга о том, как красивые слова прячут уродство. Разница принципиальная, и Набоков об этом знает прекрасно.

Стоит ли читать?

Если вы хотите комфортного чтения — нет. Серьёзно. Книга не даёт покоя; она липнет. Гумберт залезает в голову со своим барочным, чуть сумасшедшим голосом, и невозможно одновременно восхищаться стилем и не забывать, кто это говорит. Набоков специально создал этот дискомфорт — он требует от читателя постоянного умственного усилия: удерживать два образа разом, блестящий текст и грязная правда за ним. Это утомляет. Это и есть литература.

Перевод на русский Набоков сделал сам, в 1967 году. Хороший перевод. Но читать в оригинале — отдельный, немного злорадный опыт. Там есть кое-что, что при переводе теряется: ощущение, что человек пишет на неродном языке лучше всех носителей. Что-то в груди дёргается от этого, как рыба на крючке, — то ли восхищение, то ли зависть.

«Лолита» — не книга для всех, и это не её недостаток. Это её честность. Она сложная, неудобная, блестящая — и, что хуже всего, до сих пор актуальная. Семьдесят лет прошло с тех пор, как её провозили контрабандой через атлантическую границу. Она не устарела ни на строчку. Читайте. Но не притворяйтесь потом, что не читали.