Лента контента

Кен Кизи. «Над кукушкиным гнездом». 1962 год. Социальная проза с психологическим нутром. Около 350 страниц — в зависимости от издания и перевода.

Есть книги, которые читаешь и думаешь: ну и что, хорошая история. А есть — которые потом живут в голове, как заноза. Не больно, но не вынуть. «Над кукушкиным гнездом» — из вторых. Кизи написал это в двадцать шесть лет, частично — под действием мескалина (как доброволец в государственной программе исследований), работая санитаром в психиатрической клинике. Биография как аннотация: уже понятно, что дистилляцией академической мысли здесь не пахнет.

Итак. Психиатрическая больница где-то в Орегоне. Отделение под управлением старшей медсестры Рэтчед — женщины настолько методичной в своей деструктивности, что начинаешь подозревать: она не злодей, она принцип. Принцип подавления, доведенный до административного совершенства. И в это стерильное, регламентированное пространство врывается Макмерфи — ирландец, картежник, скандалист, человек, который, возможно, притворяется сумасшедшим, чтобы отсидеться в больнице вместо тюрьмы. Возможно. Потому что это слово — главное в романе.

Кизи не объясняет. Не расставляет флажки. Рассказчик — Вождь Бромден, огромный молчаливый индеец, которого все считают глухонемым, а он просто слушает. И видит. А то, что он видит, не все укладывается в рамки «объективной реальности»: туман, накатывающий на отделение, Комбинат, перемалывающий людей... Магический реализм? Метафора? Или симптом? Сам Кизи говорил, что писал от лица человека, которому веришь — и которому не доверяешь — одновременно.

Теперь про стиль. Он живой. Не «живой» в том смысле, в котором пишут в предисловиях к переизданиям — там все живые. По-настоящему живой: рваный, местами грубый, с запахом дешевого табака и больничного хлора. Диалоги не литературные, а настоящие — такие, где слова не заканчивают мысль, а просто обрываются, потому что человек не знает, что дальше говорить. Или знает — и не хочет. Есть в этом что-то от Сэлинджера, только злее и без жалости к себе.

Пауза.

Вот что Кизи делает лучше большинства: он не объясняет метафору. «Гнездо кукушки» — из детской считалочки, которую Вождь вспоминает. Fly over the cuckoo's nest. Перелететь над гнездом — значит выбраться. Или нет? Сам решай. Роман не прилагает инструкцию по применению и не стесняется этого.

Теперь о том, что раздражает. Женские персонажи — это честная претензия, которую книга заслуживает без скидок на эпоху. Рэтчед — чудовище. Остальные женщины — либо жертвы, либо... тоже, в общем, не подарок. Кизи писал то, что видел, а видел мир глазами мужчины шестидесятых; это чувствуется на каждой пятой странице, и феминистская критика книгу разнесла в свое время достаточно аргументированно. Отмахиваться от этих аргументов — значит читать невнимательно.

Еще — темп. Первые сто страниц роман разгоняется медленно. Очень медленно. Кизи выстраивает мир отделения со скрупулезностью, которая в какой-то момент начинает давить на нервы. Терпи. Потом это срабатывает — когда понимаешь, что каждая деталь была нужна, раздражение сменяется чем-то похожим на уважение. Не благодарность. Именно уважение — холодное и слегка невольное.

Макмерфи. Об этом герое написаны горы. Архетип бунтаря, трикстер, что-то христологическое — все это правда и одновременно упрощение. Потому что Кизи не сделал его мучеником с первой страницы. Макмерфи — эгоист. Он играет в карты и мухлюет. Он пришел сюда не спасать — он пришел переждать. И то, что с ним происходит дальше, происходит не потому, что он герой по природе. А потому что некоторые люди просто не умеют иначе, когда видят, как давят на другого. Это не добродетель — это характер. Разница, в общем, принципиальная.

Вождь Бромден. Вот кто настоящий центр романа — хотя большинство думают, что Макмерфи. Бромден молчит три четверти книги, и в этом молчании больше, чем в большинстве романов — слов. Его история — про то, как человека убедили, что он невидимый. Насколько долго это работает. И что происходит, когда перестает.

Стоит ли читать? Да. Но с оговоркой: это не развлечение. Не «приятное чтение на выходных» — хотя и не занудный академический текст, нет. Это книга, которая задает вопрос, который предпочтительно не слышать: ты сам — ты в системе или снаружи? И честный ответ неудобен. Это не то неудобство, которое испытывают, читая о чужих несчастьях. Это другое. Личное.

Для кого подойдет точно: для тех, кому интересна граница между нормой и отклонением — и кто ее устанавливает. Для тех, кто хочет понять, почему шестидесятые в Америке сгорели именно так. Для тех, кто может прожить первые сто страниц без торопливости.

Для кого точно не подойдет: если пришли за динамичным сюжетом — его нет в привычном смысле. Если раздражает ненадежный рассказчик. Если женские образы середины двадцатого века вызывают обоснованное раздражение — оно не уйдет, и не надо ждать.

Оценка: 8 из 10. Почему восемь, а не больше? Потому что женские персонажи — это не «недостаток эпохи», это слепое пятно автора, и оно реально мешает. Почему не меньше? Потому что Вождь Бромден. Потому что финал, который не дает катарсиса — дает что-то другое, более неудобное и более настоящее. Потому что после прочтения начинаешь замечать Рэтчедов вокруг. А это — признак книги, которая работает.

Представьте: вы читаете книгу, в которой примерно двести страниц ничего не происходит. Буквально. Человек сидит в яме. Лопатой копает песок. Иногда смотрит на женщину. Снова копает песок. Пытается выбраться. Не выбирается. Снова копает.

И вы не можете оторваться.

Вот что делает с вами роман Абэ Кобо «Женщина в песках» — книга, которую в Японии 1962 года читали взахлёб, а Нобелевский комитет потом жалел, что не дал автору премию. Не дал, кстати. Абэ умер в 1993-м, за год до того, как Кэнзабуро Оэ её получил. Вселенская несправедливость, если верить литературоведам. Ну или просто невезение. Одно из двух.

Итак, сюжет. Ники Дзюмпэй — учитель и энтомолог-любитель, что само по себе уже странное сочетание, — уезжает на выходные в прибрежные дюны. Собирать жуков. Упускает последний автобус, соглашается переночевать в деревне. Местные жители провожают его в дом, расположенный на дне глубокой песчаной ямы. Там живёт молодая вдова. Утром Дзюмпэй обнаруживает, что верёвочная лестница исчезла. Он в ловушке. Каждую ночь жители деревни обязаны выкапывать осыпающийся песок — иначе он медленно, необратимо похоронит дом под собой. За это им платят едой и водой. Новых работников надо... откуда-то брать.

Звучит как начало фильма ужасов? Оно так и звучит. Но Абэ написал не ужасы — а роман, который потом разобрали на цитаты философы всех мастей; экзистенциалисты, структуралисты, постмодернисты, все кому не лень. Потому что в яме происходит кое-что поважнее побегов и лопаты.

Дзюмпэй пытается бежать. Раз. Другой. Третий — уже как-то вяло, без прежнего напора. В промежутках он думает. Много думает, да нет — копается, в том смысле что разгребает мусор у себя в голове, как тот же песок. О свободе: что это вообще такое, если ты теоретически можешь уйти в любой момент, но почему-то не уходишь? О смысле: зачем копать, зачем жить, зачем вообще всё это сизифово хозяйство? О женщине рядом — которая принимает своё существование как данность, без надрыва, без экзистенциального визга в четыре ночи. Просто копает. Ей нормально.

Именно здесь Абэ делает ход, из-за которого книгу до сих пор читают. Он не отвечает ни на один из вопросов. Вообще. Ни единого ответа. Дзюмпэй в конце концов получает реальный шанс уйти — лестница, вот она, воля ваша — и...

Спойлера не будет. Скажу только, что финал ощущается как кулак в солнечное сплетение. Медленный такой кулак. Который доходит через три минуты после того, как закрыл книгу и уставился в потолок.

Экранизацию сделал режиссёр Хироси Тэщигахара в 1964 году — то есть буквально через два года после выхода романа. Фильм взял специальный приз жюри Каннского кинофестиваля. Для японского кино той эпохи это было из ряда вон. Чёрно-белое, медленное, красивое до того, что начинаешь немного ненавидеть оператора. Если соберётесь смотреть — смотрите после книги, не вместо.

Абэ Кобо — это вообще отдельный случай. Рос в Маньчжурии, изучал медицину в Токио, потом бросил, писал пьесы и романы, дружил с авангардными художниками, состоял в Коммунистической партии Японии и был из неё исключён — за что именно, история предпочитает не уточнять, но звучит как биография человека, которому тесно в любой яме. Что иронично, учитывая содержание его главной книги. Абэ, судя по всему, ценил такие противоречия.

«Женщина в песках» — не роман для тех, кто хочет сюжета, динамики, экшена. Если вам нужен экшен — честный совет: идите читать что-нибудь другое. Здесь нет погонь, нет злодея с мотивом, нет любовной линии в привычном смысле, нет даже имени у главной героини — она просто «женщина», и точка. Это роман про то, как человек постепенно перестаёт понимать разницу между тюрьмой и домом. Что жутковато. Особенно потому что где-то на середине книги понимаешь: а сам-то ты понимаешь эту разницу? Точно?

Читать или нет — вот в чём вопрос, как говорится.

Читать — если хотите книгу, которая будет неудобно сидеть в голове ещё недели три. Если терпите медленное повествование и цените атмосферу больше события. Если интересна японская литература за пределами Мураками и самураев. Читать — если нравится, когда автор ставит вопросы, демонстративно разворачивается и уходит, не оставив ответов.

Не читать — если устали после работы и хотите простую историю с понятным концом. Не читать — если песок в тексте раздражает вас физически: он здесь везде, буквально в каждом абзаце, вы будете чувствовать его на зубах и в складках одежды. Не читать — если ждёте, что японская классика — это непременно что-то про сакуру, честь и неторопливые закаты.

«Женщина в песках» — это роман про то, что свобода, возможно, неотличима от её отсутствия. Неприятная мысль. Зато своя. Книга не изменит вашу жизнь и не вселит оптимизм — она просто заставит вас по-другому смотреть на собственную яму. У каждого она есть. Просто не у всех есть лопата.

Яма, кстати, остаётся.

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые перечитывают. А есть такие, от которых хочется сначала помыться, потом лечь спать, а утром, проснувшись, обнаружить, что ты всё равно думаешь о них — мрачно, с каким-то злобным удовольствием, как вспоминают плохой сон, который оказался слишком реальным. «Кровавый меридиан, или Вечерняя краснота на западе» Кормака Маккарти — именно из этой третьей категории.

Вышедший в 1985 году и встреченный критиками с прохладцей, достойной хорошего арктического циклона, роман сначала провалился. Нет, не «не продался» — именно провалился, с грохотом и треском, как человек, упавший в оркестровую яму посреди пафосного спектакля. Маккарти к тому времени уже написал несколько книг и считался нишевым автором для любителей мрачного южного гротеска. Никто не ждал, что этот сухопарый техасец возьмёт и перевернёт всё представление о том, чем вообще может быть американская литература.

Он перевернул.

Действие происходит в 1850-х на техасско-мексиканской границе. Безымянный Парень — нам даже не скажут его имени, потому что зачем; имена нужны людям с судьбами, а тут другое — примыкает к банде скальпоохотников. Это исторически существовавшие люди, которым мексиканское правительство платило за скальпы индейцев. Не литературная выдумка, не жуткий вымысел. От этой детали в животе возникает неприятный холодок — не снизу, а прямо посредине, там, где по идее должно быть что-то тёплое. Банду возглавляет некий Глэнтон. Но главная фигура здесь — судья Холден. И вот тут начинается то самое.

Судья Холден — пожалуй, самый жуткий злодей в истории американской литературы. Причём жуткий не потому, что убивает (убивают все, это не аргумент). И не потому, что умён — умные злодеи это банальность, их пруд пруди. Холден жуткий, потому что он абсолютен — в самом философском смысле этого слова. Огромный, белый как мел, без единого волоска на всём теле — буквально без единого. Говорит на двенадцати языках. Рисует схемы растений и животных в свою книгу прямо перед тем, как их уничтожить — «чтобы существо перестало быть в мире и стало только в книге». Это не метафора. Ну, то есть метафора, но работающая с точностью часового механизма. Холден провозглашает войну богом — не в том смысле, что «войне поклоняются как богу»; именно: война и есть бог, единственный настоящий. Маккарти кладёт эту идею на стол как нож и не объясняет, что с ней делать. Это ваша проблема.

Написан роман без кавычек в диалогах. Без привычной разбивки на главы. Предложения иногда тянутся на полстраницы — но это не Пруст, здесь нет изощрённости ради изощрённости; здесь дыхание библейского текста, который Маккарти явно читал много, с пристрастием и, судя по всему, с карандашом в зубах. Это чувствуется в каждом абзаце — как запах дыма от костра, который давно погасили, а он всё равно остался в одежде.

Так стоит ли это читать?

Нет — если вы ищете историю с ясным началом, серединой и концом в том смысле, в каком эти слова обычно употребляются. Нет — если насилие выводит вас из равновесия, потому что его тут много, без скидок, без морального урока в финале и уж точно без катарсиса в голливудском понимании. Нет — если вам нужен герой, с которым можно «идентифицироваться». Парень — пустое место; он экран, на который проецируется всё остальное. Минут пять в начале пытаешься за него зацепиться. Или десять. Потом понимаешь, что не надо.

Да — если вы готовы к тому, что книга изменит ваше понимание того, что литература вообще может.

Гарольд Блум — самый брюзгливый и самый влиятельный литературный критик второй половины XX века, человек, который с нескрываемым удовольствием объяснял всему миру, почему все вокруг неправы — назвал «Кровавый меридиан» лучшим американским романом, написанным после Второй мировой. Не «одним из лучших». Лучшим. Учитывая, что Блум при этом отказывался обсуждать Стивена Кинга с видом человека, которому предлагают котлету сомнительного происхождения, это заявление стоит дорого. Очень.

В России роман долгое время существовал в одном переводе и находился случайно — по принципу «а ты читал вот это, погоди, тебе понравится, только не пугайся первых ста страниц». Ни шума, ни скандала, ни премии, которая привлекла бы широкое внимание. Нобелевку Маккарти получил в 2022 году — официально за другие вещи, хотя «Кровавый меридиан» стоит за всем его творчеством как молчаливая тень. Большая. Неудобная.

Неудобная — вот, пожалуй, ключевое слово.

Насилие в романе — не боевик, не трэш и не провокация ради провокации. Маккарти показывает его как природное явление: вот степь, вот солнце, вот кровь. Примерно с одинаковым интонационным весом. И в этом есть что-то, от чего в рёбрах возникает мерзкий щекочущий дискомфорт — и одновременно не оторваться — потому что он прав. Именно так оно и работает, если убрать из уравнения сентиментальность. Вся западная философия насилия, от Гоббса до Ницше, получает здесь художественное воплощение без академических прокладок. Холден проговаривает её вслух, за ужином, среди трупов, с абсолютно ровным голосом человека, рассказывающего о погоде. Это страшнее любого хоррора.

Итого: берите, если готовы. Не берите, если торопитесь. «Кровавый меридиан» — не та книга, с которой удобно в метро, на пляже или в самолёте. Она требует тишины, хорошего освещения и некоторого запаса внутренней прочности. Зато потом вы будете смотреть на все остальные вестерны — фильмы, сериалы, книги про Дикий Запад — с тем лёгким снисхождением, которое появляется, когда однажды попробуешь по-настоящему хороший стейк. Всё остальное после этого немного... ну, так. Вы понимаете.

Есть книги, которые люди таскают как амулет: кладут на полку, фоткают, цитируют в соцсетях и делают умное лицо. «Мастер и Маргарита» давно живет именно так. Почти как породистый кот: все о нем говорят, а кормить, то есть читать внимательно, ленятся. И вот честная проверка без музейного шепота: роман Булгакова все еще бьет током или это уже сувенир с Бегемотом?

Скажу сразу, грубо и без салфетки. Читать стоит. Но не потому, что так велела школьная мифология и не потому, что «рукописи не горят» удобно лепить к любому посту про вдохновение. Стоит читать, если вам нужен роман, который сначала корчит рожи, потом режет по живому, а под конец оставляет в голове не мораль, а дым, щепки и неприятно точные вопросы.

Да.

С первых страниц Булгаков не церемонится. На Патриарших прудах два советских литератора встречают иностранца, который разговаривает как профессор, как провокатор и как человек, уже видевший ваш завтрашний день. Дальше — отрезанная голова Берлиоза, паника Ивана Бездомного, дурдом, чертов цирк в варьете. Это не «мистика для эстетствующих». Это сатира, которой выдали кастет.

И главное, что многие почему-то скрыли, будто это семейный секрет: роман ужасно смешной. Не мило смешной, не интеллигентно хихикающий, а местами просто нахальный. Кот Бегемот не украшение на футболке, а ходячая пощечина важным мордам. Сцена в театре Варьете, где москвичей разводят на жадности и тряпках, работает и сейчас; поменяйте шляпки на маркетплейсы, и ничего, черт возьми, не изменится.

Потом книга делает финт, от которого у некоторых выпадает закладка. В нее врывается ершалаимская линия — Понтий Пилат, Иешуа, пыль, камень, мигрень, трусость. И вот тут Булгаков показывает класс без ужимок: он не пишет «вставной роман» ради солидности, он сталкивает два мира лбами, чтобы искры летели на века. Москва с домкомами и доносами вдруг рифмуется с древним судом; смешно уже не так сильно, зато больнее.

Кстати, о литературной истории, без которой рецензия была бы пустой погремушкой. Булгаков начал работать над романом в конце 1920-х, первую редакцию уничтожил около 1930 года, а напечатали книгу уже после его смерти, в 1966-1967 годах, да еще и в урезанном виде в журнале «Москва». Полный текст читатели добывали почти контрабандой. Это важная деталь: роман не вылупился из бронзы, он прошел через цензурную мясорубку, и в нем до сих пор слышно, как скрипят ее зубы.

Но.

Святая корова тут тоже мычит фальшиво. Линия Мастера местами слабее, чем принято влюбленно шептать на кухнях. Сам Мастер, если без гипноза, не самый энергичный герой русской литературы: он часто не действует, а как будто оседает внутрь себя, в пепел, в отказ. Зато Маргарита — огонь, мотор, бешеная нежность с когтями. Без нее книга потеряла бы пульс и половину хулиганского блеска. Проще говоря: если вам говорят, что роман держится на страданиях Мастера, вас слегка обманывают.

Еще одно. Булгакова часто продают как автора «про мистику». Это удобная халтура. На деле он пишет про власть, страх, литературную шушеру, квартирный вопрос и ту липкую готовность человека продать спину, лишь бы ее сегодня не тронули. Поэтому роман так живуч. Бесы там, конечно, есть, но самые гадкие рожи у людей вполне земные — с печатями, мандатами, служебными интонациями и мелкой душонкой, которой даже ад брезгует подавать руку.

Читать ли сегодня «Мастера и Маргариту»? Да, если вы готовы к книге неровной, злой, смешной и временами ослепительно умной. Нет, если вам нужен аккуратный сюжет, психологическая грелка и персонажи, которых хочется обнять без оговорок. Этот роман не гладит. Он сперва устраивает обыск в вашей голове, потом оставляет там черный фрак, запах серы и вопрос, от которого не отмахнешься: а вы-то сами, при первой проверке на трусость, кем окажетесь?

Есть книги, которые читают все — ну, почти все, кто вообще что-то читает. «Парфюмер» Патрика Зюскинда именно такая: каждый второй знакомый в какой-то момент тычет тебя локтем и говорит «ты должен это прочесть». Я, признаться, долго отбрыкивался. Думал — очередной культовый текст, который культовый только потому, что так принято считать. Оказался неправ. Обидно.

Зюскинд написал «Парфюмер» в 1985 году. Немец, жуткий затворник, человек, который не даёт интервью, не выходит на публику и принципиально отказывается от любых литературных премий — включая те, что сулят нормальные деньги. После «Парфюмера» написал ещё несколько маленьких вещей и, кажется, окончательно исчез. Вот так бывает: написал одну книгу — и попал в историю мировой литературы. Злит немного, если честно.

Жан-Батист Гренуй родился в XVIII веке в Париже, в рыбной лавке, под прилавком, среди гнилых потрохов. Мать его тут же арестовали — она оставила ребёнка умирать прямо там же, как оставляла предыдущих. Он не умер. Вырос. У него не было собственного запаха — никакого, совсем, что само по себе звучит как диагноз, — зато нос чувствовал всё: каждую молекулу каждой гнилой доски, каждого цветка, каждого потного тела на парижских улицах. Называть это «даром» язык не поворачивается. Назовём это «состоянием».

Гренуй стал парфюмером. Потом стал убивать молодых женщин — ради запаха их кожи. Хотел создать идеальный аромат.

Создал.

Вот и вся история, если грубо. Звучит как дешёвый триллер, правда? Но Зюскинд написал не триллер — он написал что-то вроде злой притчи, в которую вложил всё: про природу гениальности, про искусство, которое требует жертв (буквально), про людей, которые поклоняются красоте вне зависимости от того, чего она стоила создателю. И написал это так плотно и точно, что начинаешь физически чувствовать запахи — затхлость кожевенных мастерских, цветочный рынок, гнилую Сену. Мерзкий талант у автора, что тут скажешь.

Один факт, который мало где упоминают: роман переведён на 49 языков. Сорок девять. Это больше, чем у нобелевского лауреата Гюнтера Грасса с его «Жестяным барабаном». Зюскинд никакой Нобелевки не получил и, подозреваю, не получит — он бы просто не приехал на вручение. Такой человек.

Так читать или нет?

Да — если вы готовы к роману, где нет ни одного по-настоящему приятного персонажа. Гренуй не злодей в привычном смысле. Он просто нечеловечески другой: без морали, без привязанностей, без страха. Следить за ним интереснее, чем за большинством «нормальных» литературных героев именно потому, что его логика безупречна — просто нам от неё мерзковато; что-то дёргается в районе рёбер, когда понимаешь его.

Нет — если ждёте катарсиса. Финал «Парфюмера» — сцена, которую экранизировали в 2006 году с Беном Уишоу в главной роли, — оставляет ощущение не «вот как устроен мир», а «вот что мы все из себя представляем». Толпа, которая должна казнить убийцу, начинает ему поклоняться — потому что он использовал аромат. Зюскинд написал это без иронии. Без морали в конце. Точку не поставил — поставил вопрос и ушёл. Самое страшное именно это.

Книга короткая — около трёхсот страниц. Читается за два-три вечера, если вы вообще способны оторваться, что маловероятно. Экранизация красивая, точная — и всё равно хуже книги, потому что запах снять на камеру нельзя. Это принципиальная проблема: Зюскинд написал роман про то, что кино передать физически неспособно. Кино заранее проигрывает этот спор. Оно красиво капитулирует.

Читайте «Парфюмер» хотя бы ради того, чтобы понять, как одна идея может вытащить на себе целый роман. Гренуй — метафора: художника, которому плевать на людей; гения, который ищет смысл в чужой коже; человека без личности, который пытается собрать её из чужих запахов, буквально. Каждый найдёт своё — или не найдёт ничего и просто прочитает хороший исторический триллер. Тоже честный исход.

Короче: берите. Потом захочется помыть руки — но это нормально. Это значит, что книга сработала.