Лента контента

Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита». Написан в 1930-е, опубликован посмертно — в журнале «Москва», 1966–1967 гг. Жанр: мистическая сатира с философским подтекстом. Около 400 страниц в стандартном издании.

Есть книги, про которые знаешь все, не читая. Кот Бегемот, бал Сатаны, «рукописи не горят» — эту фразу повторяют даже те, кто добрался максимум до пятой главы. «Мастер и Маргарита» давно стала иконой, брендом, обязательным пунктом в списке «настоящего интеллигентного человека». А это, честно говоря, самая опасная вещь, которая может случиться с книгой.

Иконам не нужно быть прочитанными. Им нужно висеть на стене.

Булгаков писал этот текст больше десяти лет. Переделывал, жег рукописи, начинал заново. Умер в 1940-м, не доведя работу до конца. Жена его, Елена Сергеевна, годами собирала варианты текста по крупицам, добивалась публикации, пробивала цензуру. Роман вышел через двадцать шесть лет после смерти автора — да и то в усеченном виде, с купюрами. Держите это в голове, читая: перед вами текст, который сам автор не считал завершенным. Черновик, возведенный в ранг шедевра. Что само по себе — отдельная история.

О чем роман? Вопрос с подвохом. Формально — о визите дьявола в советскую Москву тридцатых. Воланд со своей развеселой свитой устраивает в городе хаос, разоблачает жадность и трусость граждан, проводит грандиозный бал. Параллельно идет история Мастера — писателя, сочинившего роман о Понтии Пилате, и его возлюбленной Маргариты, готовой на все ради любимого. А еще — сами главы про Пилата, разворачивающиеся как отдельная книга внутри книги. Три сюжета, три разных интонации; первые пятьдесят страниц — легкое замешательство. Потом привыкаешь. Потом втягиваешься.

**Что здесь по-настоящему хорошо.** Москва тридцатых. Коммунальные квартиры, очереди, литературные объединения с дурацкими советскими аббревиатурами, страх в глазах людей, которые изо всех сил делают вид, что ничего не боятся. Это написано с такой точностью, что читаешь — и понимаешь: человек не сочинял. Он записывал. Берлиоз и Бездомный на Патриарших прудах — не аллегории, не символы; живые люди со всеми советскими рефлексами. Сатира здесь злая. Не та добродушная, которая щекочет и не оставляет следов. Настоящая — с зубами и прицелом.

Воланд. Булгаков не стал лепить из него картонного злодея с зловещим смехом. Его дьявол — усталый, ироничный, почти меланхоличный. Он не искушает людей; он просто дает им возможность показать, чем они на самом деле являются. Зеркало, которое не льстит — вот что такое Воланд. В этом самая сильная идея книги: зло не приходит снаружи. Оно уже внутри — нужно только создать условия. И язык: Булгаков один из немногих русских прозаиков, у кого юмор и трагедия сидят в одном предложении и не мешают друг другу. «Аннушка уже разлила масло» — пять слов, а за ними — целый механизм судьбы.

**Что не так — и это важно.** История Мастера и Маргариты — та самая, которая вынесена в название — оказывается самой слабой частью. Маргарита существует исключительно ради любви к Мастеру. Умна, смела, решительна — и все это ради мужчины, который большую часть книги сидит в психиатрической больнице и унывает. Для романа, написанного человеком, пережившим три брака и несколько творческих катастроф, это упрощение. Мягко говоря.

Мастер как персонаж — тоже проблема. Чувствуется, что Булгаков вложил в него много личного: непризнанный гений, затравленный системой. Сочувствие понятно. Но он пассивен, его с нами почти нет — появляется, рассказывает о себе, исчезает. Иерусалимские главы делят читателей пополам. Одни считают их лучшим, что есть в романе. Другие — честно говоря, тормозом. Булгаков там пишет иначе: медленнее, торжественнее, с другим ритмом. Пилат получился живым и неоднозначным; Иешуа — скорее идея, чем человек. Красиво, но тяжело; именно здесь добрая половина читателей откладывает книгу «на потом». Навсегда.

**Кому читать — и кому нет.** Читать стоит тем, кому интересна советская эпоха — не через учебник истории, а через живую ткань прозы. Москва Булгакова запоминается лучше любого документального свидетельства. Еще — любителям нелинейных историй, где несколько линий переплетаются не ради трюка, а потому что иначе нельзя. Не стоит читать тем, кто ждет классической мистики с ужасами: Воланд здесь никого особо не пугает. И тем, кто хочет роман о страсти: здесь скорее о преданности, и это разные вещи.

Одно предупреждение. Если берете книгу потому что «надо» — лучше подождите. Булгаков чувствуется иначе, когда сам однажды столкнулся с Берлиозом в реальной жизни. Или с системой, которая требует подписать то, что подписывать нельзя.

**Вердикт.** «Мастер и Маргарита» — неровная, местами перегруженная, не вполне завершенная книга. И при этом — одна из немногих русских книг двадцатого века, которая остается живой. Не потому что ее включили в школьную программу. А потому что Булгаков писал ее в стол, зная, что при его жизни она не выйдет. Это чувствуется — в каждом абзаце есть ощущение человека, которому нечего терять и поэтому незачем врать.

**Оценка: 8 из 10.** Минус два — за неравномерность. Московские главы блестят; история Мастера и Маргариты держится на обаянии, а не на силе. Но восемь — это честно. Книга, которую стоит прочитать хотя бы однажды. Желательно — без ожиданий.

**Лев Толстой «Анна Каренина»**
Год: 1877 | Жанр: реалистический роман | Объем: ~800–1000 страниц

Есть книги, которые все знают. Вернее — знают, что надо знать. «Анна Каренина» из таких. Спросите любого: читал? «Ну... в общем, да. Там женщина под поезд». Все. Вот и весь Толстой в народном пересказе. Человек говорит это без стыда, потому что так говорят все вокруг, никто не проверяет — и страшный суд за непрочтение, похоже, не предусмотрен.

Несправедливо. Хотя — понятно.

Роман начинается с одной из самых цитируемых фраз в истории литературы. Ту самую, про счастливые и несчастливые семьи, знают даже люди, которые никогда не открывали книгу. Это, кстати, проблема: когда фраза становится общим местом, оригинал перестает существовать для читателя. Он уже «знает» Толстого. Зачем читать? А дальше этой фразы начинается что-то совершенно не то, чего ждешь от «романа про измену».

Анна Каренина — заглавная героиня, замужняя светская красавица, влюбившаяся в офицера Вронского. История ее страсти и гибели занимает, наверное, треть текста. Остальное — Константин Левин. Его поиски смысла. Его косьба с крестьянами в поле. Его неловкое, почти неприличное в своей искренности признание в любви к Кити. Его разговор с умирающим братом — одна из сильнейших сцен в русской прозе вообще, написанная так тихо, так без надрыва, что пробирает именно этой тишиной. Два совершенно разных романа под одной обложкой, и Толстой не объяснял зачем. Взял и написал. Живите.

И вот здесь самое интересное.

Читатель ждет страсти, измены, трагедии. Это все есть. Вронский красив, Анна горит изнутри каким-то нехорошим огнем, светское общество шипит по углам и делает вид, что не смотрит, хотя смотрит только на это. Но Толстой постоянно уводит камеру в сторону — как режиссер, которому надоело снимать главную звезду. Вдруг — сцена скачек. Потом долгие главы про земское самоуправление и сельское хозяйство. Потом Левин выкашивает поле вместе с мужиками и испытывает что-то похожее на просветление прямо посреди рабочего дня. И это — не скучно. Это лучшая часть книги. Хотя продраться через нее с первого раза — задача не для тех, кто привык к быстрому темпу.

Стиль Толстого — отдельный разговор. Предложения у него длинные, как Волга. Иногда — два абзаца одно предложение, с кучей придаточных, вводных оборотов, уточнений, снова уточнений. Читаешь, теряешь нить, возвращаешься, снова теряешь. Зато внутри этих конструкций — точность хирургическая, почти неприличная. Толстой видит человека насквозь. Не характер — именно механизм. Почему Анна лжет себе о причинах своих поступков. Почему Каренин не умеет злиться по-человечески, только по протоколу. Почему Левин везде чувствует себя лишним, кроме как в поле. Это не психология из учебника — это живое, неудобное, обидно узнаваемое.

Персонажи. Анна — не жертва и не злодейка. Она делает выборы. Плохие, осознанные, один за другим. Вронский — честный, красивый, не очень умный человек, который искренне любит Анну именно так, как умеет — и именно поэтому все идет не туда. Каренин, которого принято презирать как сухого бюрократа, — в момент настоящего кризиса вдруг проявляет такое великодушие, что становится стыдно за все свои быстрые суждения о нем. Толстой любит такие перевертыши. Сначала кажется одно. Потом оказывается другое. Потом снова переворачивается.

Теперь честно о слабых местах.

Роман тяжел физически. Отступления про земства, агрономию, философские монологи Левина на двадцать страниц, подробнейший быт дворянской среды — для современного читателя, привыкшего к темпу, это испытание. Не пытка — именно испытание. Выдержать можно, но надо настраиваться. Первые сто страниц особенно медленные; судя по всему, именно здесь большинство и кладут книгу на полку, так и не добравшись до того, ради чего стоило терпеть.

Финал не дает катарсиса. Толстой не утешает, не морализирует — хотя сам в жизни был горячим любителем поучить ближнего. Роман просто заканчивается. С Левиным что-то происходит под вечерним небом. Что именно — каждый читает по-своему. Это либо раздражает, либо оказывается главным, что остается после книги. Третьего варианта, кажется, нет.

Кому читать? Тем, кто готов к медленному, серьезному чтению без гарантий быстрой отдачи. Тем, кому интересны люди — почему делают то, что делают, и понимают ли сами зачем. Тем, кто хочет понять, откуда берется «русская литература» как явление, — вот откуда. Примерно отсюда.

Кому не читать. Тем, кто ждет быстрого сюжета. Тем, кто хочет простую историю про любовь и измену, желательно с понятным финалом. Тем, кого раздражает, когда автор посреди драмы уходит описывать сельскохозяйственные реформы на сорок страниц. Таким людям будет плохо. Не стоит мучить ни себя, ни Толстого.

Что остается после прочтения — не сюжет. Сюжет забывается относительно быстро. Остается ощущение, что кто-то очень умный и очень внимательный смотрел на тебя сквозь текст — и знал про тебя что-то, чего ты сам не знаешь. Это неудобное ощущение. Хорошее.

**Оценка: 9/10.** Минус один балл — за земские выборы. Их можно было вдвое сократить, и роман бы не пострадал. Но Толстой не спрашивал нашего мнения. И в этом тоже есть что-то величественное.