Лента контента

Кто-нибудь скажет: «Это величайший роман двадцатого века». Ладно. Посмотрим.

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые ставят на полку и потом говорят всем, что читали. И есть «Мастер и Маргарита» — роман, который большинство людей «прочитали» именно вторым способом: с умным видом, кивая в нужных местах, не понимая ни черта. Буквально — ни черта, хотя черт там, собственно, главный герой.

Михаил Булгаков писал эту книгу двенадцать лет. Первую версию сжёг сам — в 1930-м, когда советская власть закрыла его театры и запретила пьесы. Переписал. Умер в 1940-м, не успев дописать. Рукопись тридцать лет пролежала в столе у жены — Елена Булгакова хранила её, правила, добивалась публикации с методичностью бухгалтера и упрямством мула. В 1966-м журнал «Москва» напечатал роман с купюрами: цензоры вырезали примерно двенадцать процентов текста. Читатели всё равно сошли с ума, переписывали пропущенные главы от руки, передавали друг другу. Самиздат. Привет.

Это уже говорит кое-что о хребте книги — её можно было изувечить, но не убить.

Теперь вопрос по существу: зачем вам читать про дьявола в Москве тридцатых годов, если у вас дедлайны, ипотека и подписка на стриминговый сервис, которым вы всё равно не успеваете пользоваться? Потому что Булгаков — жулик в лучшем смысле слова. Он обещает вам комедию, подсовывает философию, прячет внутри политический памфлет, а под ним — любовный роман, а под любовным романом — ещё один, про Понтия Пилата. Пять слоёв. Луковица, только не горькая, а острая.

Воланд — дьявол, приехавший в Москву с явно туристическими целями, — ведёт себя как хорошо воспитанный скептик. Не воет, не жжёт, не вербует банальным золотом. Смотрит. И в этом смотрении больше приговора городу и эпохе, чем в любом официальном документе. Свита у него, впрочем, колоритная: Коровьев с нервическим смехом, кот Бегемот, рассуждающий о примусе с академическим спокойствием, Азазелло с металлическим взглядом человека, которому уже всё равно. Они устраивают в столице такой погром, что читатель хохочет — и только потом понимает: ему только что показали, что советский человек готов на всё ради фирменного импортного костюма. Нет. Стоп. Это точно про тридцатые?

Отдельный разговор — иерусалимские главы. Пилат, Иешуа, допрос, казнь. Булгаков берёт евангельский сюжет и перетряхивает его так, что в читателе что-то щёлкает — не в смысле откровения, а в смысле механизма, который давно заедал. Иешуа у него не бог. Человек. Немного наивный, может, чуть упрямый. «Злых людей нет на свете», — говорит он на допросе, и это звучит не как истина, а как диагноз. Пилат слушает, что-то понимает — и именно поэтому отправляет на казнь. Потому что понять и ничего не сделать — это отдельный вид трусости. Булгаков называет трусость «величайшим грехом». Без обиняков, прямо в текст, как гвоздь в доску.

Вот здесь роман перестаёт быть литературным памятником и становится личным делом.

Маргарита. О ней говорят меньше, чем следует, и это странно. Это, в общем-то, роман про женщину, которая продаёт душу дьяволу ради любви — и это оказывается лучшим решением в её жизни. В советской литературе тридцатых звучало как форменная ересь. Маргарита не строит коммунизм и не тихо страдает в углу — она точно знает, чего хочет, и идёт за этим, даже если придётся голой лететь верхом на щётке над ночной Москвой. На фоне канонических советских женских образов — пощёчина с размаху.

Так стоит читать или нет? Стоит. Но с одним условием: медленно, без спешки, не ради галочки «прочитал классику». Первые сто страниц — разгон, и многие здесь бросают. Дорогостоящая ошибка. Роман набирает обороты к Великому балу у Сатаны и дальше не отпускает до последней точки. Финальная сцена с прощением Пилата — одна из сильнейших вещей в русской прозе двадцатого века. Там нет пафоса; там лунная дорога и тишина, и этого достаточно. Читателям, которые любят сначала посмотреть экранизацию: не надо. Ни одна версия не справилась с романом. Последний сериал 2024 года — отдельная грустная история; туда лезть не будем.

«Мастер и Маргарита» — не самый удобный роман. Не самый простой. И почти наверняка не тот, который вы поняли с первого раза, сколько бы вам ни казалось иначе. Но это живая книга; такая, которая меняется вместе с вами. В семнадцать — одно. В тридцать пять — другое. В пятьдесят читать иерусалимские главы уже немного страшновато, честно говоря.

Двенадцать лет Булгаков её писал. Тридцать лет она пролежала в ящике стола. Ещё двадцать — с купюрами. И всё равно добралась. Это что-нибудь да значит.

«Лолита» — это не книга, которую надо «понять правильно». Это книга, которая сначала гладит вас по голове красивой фразой, а потом сует лицом в моральную лужу и спрашивает: ну что, всё ещё любишь изящный стиль? Если вам когда-нибудь пытались продать «Лолиту» как историю роковой страсти, бегите. Вас либо дурачат, либо сами когда-то читали вполглаза.

Начнём с неприятного. Перед вами не роман о великой любви, а блестяще замаскированный монолог хищника. Гумберт Гумберт у Набокова не просто врёт — он дирижирует вашим вниманием, подсовывая остроумие, ритм, цитаты, каламбуры, чтобы вы на секунду забыли, кто говорит. И вот тут роман бьёт без замаха: читатель вдруг замечает, что заслушался. Нехорошо, да? Именно в этом и фокус.

Стоп.

Большинство школьных и околокнижных разговоров о «Лолите» чудовищно ленивы: либо «это шедевр, потому что Набоков гений», либо «это мерзость, такое читать нельзя». Обе позиции удобны, как домашние тапки, и одинаково бесполезны. Набоков, написав роман по-английски и выпустив его в 1955 году в парижском Olympia Press после отказов осторожных издателей в США, устроил не просто скандал, а маленькую операцию по вскрытию читательского лицемерия; позже книгу запрещали во Франции, ругали в британской прессе, а в Америке в 1958-м она, как назло моралистам, улетела в бестселлеры. Скандал скандалом, но держится роман не на табу. На языке.

И вот тут начинается настоящее безобразие. Набоков пишет так, будто жонглирует стеклянными шарами на лестнице: красиво, страшно и почему-то не роняет. Фраза у него то щёлкает, как зажигалка, то ползёт медленно, с барочным хвостом, набирая комизм, похоть, самооправдание, мерзость — всё в одном дыхании. Перевод на русский, кстати, автор делал сам, и это редкий случай, когда разговор о «потерях перевода» не отменяет удовольствие, а просто меняет угол атаки. По-английски роман холоднее и ядовитее; по-русски — гуще, иногда театральнее. Оба варианта жалят.

Но стоит ли читать это сегодня, когда интернет и без того завален харизматичными подонками? Да, стоит. Не ради провокации, не ради запретного перчика и уж точно не ради статуса «я осилил опасную классику». Читать «Лолиту» имеет смысл как учебник по литературному обману: роман показывает, как форма может пытаться отмыть содержание, как голос способен подкупать, как изящество временами работает почти как взятка. Это полезнее половины курсов по медиаграмотности. Даже обидно.

Есть сцены, после которых книгу хочется отложить на подоконник и выйти проветрить голову. Не потому, что Набоков давит на педаль ужаса прямолинейно — он слишком умен для такого дешёвого трюка, — а потому, что самое мерзкое у него происходит в зазоре между фразами, в том месте, где Гумберт уже всё объяснил, оправдал, закольцевал, а вы вдруг видите ребёнка, которого он пытается спрятать за собственным красноречием. И тогда в груди что-то дёргается, как рыба на крючке. Не от жалости в открытке. От злости.

Да.

При этом «Лолита» не идеальна, и вот это надо сказать вслух, без придыхания. Если вы терпеть не можете романы, где почти всё держится на одном голосе, вас может начать мутить уже к середине. Если вам нужен сюжет с плотной внешней интригой, а не психологическая мясорубка на шоссе мотелей, книга покажется однообразной. Если вы ждёте, что литература обязана быть нравственным завучем, который заранее расставит таблички «хорошо» и «плохо», вы разозлитесь. И, честно говоря, имеете право. Роман не утешает, не лечит и не приносит аккуратной морали на блюдечке. Он вообще ничего не подносит. Он тычет.

Есть ещё один важный момент, о котором часто молчат, потому что так проще продавать миф. «Лолита» — не книга про девочку-соблазнительницу, и сам термин «нимфетка» давно пора выкинуть на помойку вместе с пыльным набором мужских самооправданий. Это книга о взрослом человеке, который превращает чужую жизнь в декорацию для своей одержимости. Всё. Когда читатели начинают кокетливо восхищаться «их сложными отношениями», хочется выдать им не читательский билет, а протокол.

Итог простой; почти грубый. Читать «Лолиту» стоит, если вы готовы к великому роману, который сознательно пачкает руки и ваши тоже. Не стоит, если вам нужна безопасная классика для уютного вечера под пледиком и с мыслью, что искусство обязано быть приличным. Набоков написал не комфорт, а ловушку. И ловушка эта, что особенно бесит, до сих пор работает безупречно.

Короткая. Маленькая. Про говорящих свиней — и при этом одна из самых запрещаемых книг двадцатого века. Только вот запрещала её не советская цензура первой. Британское Министерство информации, 1944 год, союзники ещё воевали вместе. Вот это поворот.

Джордж Оруэлл написал «Скотный двор» примерно за три месяца — быстро, почти в одно дыхание. Потом два года таскал рукопись по лондонским издательствам. Четыре отказа. Четыре — в свободной демократической Великобритании. Издатель Виктор Голланц: «слишком антисоветское». Издательство Jonathan Cape получило неформальный сигнал от Министерства информации — мол, не надо. Американское Dial Press ответило вежливо и уклончиво: животные-аллегории в Америке не продаются. Шёл 1944 год, Красная армия воевала на стороне союзников, и критиковать Сталина публично было политически некстати. Западная демократия цензурировала книгу про свободу — во имя политической целесообразности. Это стоит держать в голове, пока читаешь.

Большинство людей убеждены: «Скотный двор» — это про СССР. Сталин — свинья Наполеон, Троцкий — Снежок, которого изгоняют и объявляют врагом. Всё разложено по полочкам, всё понятно, можно идти домой. Школьная программа в двадцати странах мира трактует книгу примерно так: смотрите, каким был плохой советский строй. Урок усвоен. Звонок прозвенел.

Только Оруэлл был не таким простым человеком. Он воевал в Испании на стороне республиканцев в 1936–37 годах и там, своими глазами, видел, как революционеры расстреливают других революционеров за неправильные взгляды. Не гипотетически. Буквально. Его самого чуть не убили. Он написал об этом «Памяти Каталонии» — книгу, которую читают значительно реже «Скотного двора», и очень напрасно. Там живая биографическая боль, там настоящий ужас без литературных украшений. И «Скотный двор» вырос именно из этого опыта: не из абстрактного антисоветизма, а из конкретного понимания того, как власть меняет людей. Любых. При любых условиях.

Так что о чём книга на самом деле — это о том, что любая революция в конце концов превращается в то, против чего она боролась. Любая. Французская, американская, русская, кубинская — вставьте свою. Животные сбрасывают тирана-фермера. Радуются. Строят новый мир. А потом смотришь — и не можешь отличить свинью от человека. «Существа снаружи переводили взгляд со свиньи на человека, с человека на свинью — и уже не могли понять, кто есть кто.» Финальная строчка. Одно предложение — и весь двадцатый век упакован. Сильнее не напишешь.

Теперь про саму книгу — без патетики. Сто десять страниц, плюс-минус в зависимости от издания. Читается за один вечер. Написано прозрачно, почти по-детски — это намеренный стилистический выбор, а не недостаток. Никакого Джойса, никаких синтаксических экспериментов. Сухой, почти протокольный нарратив. И именно эта сухость бьёт под дых — потому что ужасные вещи описываются тем же тоном, что смена погоды.

«Четырнадцать овец были казнены за то, что сознались в сговоре со Снежком.» Точка. Следующий абзац — про урожай. Расстояние между событием и его оценкой — полностью на откуп читателю. Оруэлл не объясняет, что это плохо. Не восклицает. Не нагнетает. Ты сам должен ужаснуться — или не ужасаться. Он не убеждает; он просто показывает.

Семь заповедей Скотного двора переписываются одна за другой. Незаметно. Ночью. Пока все спят. Сначала: «Никакое животное не должно убивать другое животное». Потом добавляется — «без причины». Потом причина находится. И всё в порядке, буква закона соблюдена, совесть чиста. Знакомая механика, удивительно знакомая.

«Все животные равны, но некоторые животные равнее других.» Эту фразу знают даже те, кто книгу не читал. Мем, культурный код, расхожая цитата. Но в контексте она работает иначе — там есть долгий горький путь к этой строчке, через добрые намерения, усталость, страх и постепенные маленькие уступки принципам. Этот путь важнее самой фразы. Его не передашь цитатой.

Стоит ли читать? Однозначно да. Особенно тем, кто думает: «это же критика советского строя, а значит, уже неактуально». Именно для таких — особенно нужно. Потому что Оруэлл написал не памфлет на одну конкретную эпоху. Он написал инструкцию по распознаванию. Универсальную. Работает при любой погоде, при любой власти, при любом удобном нарративе, который тебе сейчас предлагают.

Книга меняется в зависимости от возраста — это редкое свойство. В семнадцать читаешь про злой советский строй и ставишь галочку. В тридцать — про механику власти вообще, про то, как системы деградируют. В сорок — про себя. Про то, как ты сам объясняешь себе, почему вчерашние принципы сегодня неудобны. Про маленькие ночные исправления в собственном кодексе.

Одна честная оговорка напоследок: ответов в книге нет. Оруэлл их не даёт. Он задаёт один вопрос и смотрит на тебя молча. Потом закрывает обложку. Дальше — сам.

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые не читают. И есть «Улисс» Джеймса Джойса — книга, которую *покупают*, ставят на полку и делают вид, что читали. Целая индустрия притворства, международная, с традициями и ритуалами.

Семьсот с лишним страниц. Один день в Дублине. 1904 год, 16 июня. Леопольд Блум идёт по городу, думает, ест, справляет нужду, разговаривает, снова думает. Всё. Вот и весь сюжет. Остальное — это Джойс, который, судя по всему, решил доказать: литература может быть не просто сложной, а принципиально нечитаемой. И таки доказал.

## История одного скандала

Роман выходил по кускам с 1918 года в американском журнале *The Little Review*. Редакторов — двух женщин, Маргарет Андерсон и Джейн Хип — в 1921-м судили за непристойность. Оштрафовали на пятьдесят долларов. Это, пожалуй, единственная часть истории «Улисса», которую можно пересказать без словаря. Потом Сильвия Бич, владелица парижского Shakespeare and Company, издала роман полностью в 1922 году. Джойс был нищим, почти слепым и требовательным до истерики; рукопись он переписывал прямо в типографских гранках. Корректоры, по воспоминаниям современников, рыдали и пили — причём в таком именно порядке.

## Что внутри

Восемнадцать эпизодов, каждый написан в другом стиле. Один — пародия на газетные заголовки. Другой — сорокастраничный поток сознания без единой точки. Третий — катехизис, вопросы и ответы. Четвёртый — пьеса, которую невозможно поставить на сцене. А финальный монолог Молли Блум — восемь страниц без единого знака препинания. Восемь страниц! Это либо самый честный поток женского сознания в мировой литературе, либо самая наглая шутка над читателем. Либо — это важно — и то, и другое одновременно.

Стоп.

Именно здесь все рецензии на «Улисса» начинают врать. «Это сложно, но того стоит». «Погружайтесь медленно». «Используйте путеводитель». Путеводитель к роману — это карта к лабиринту, который строитель сам не понимал до конца. Вот честный ответ: читать «Улисса» — это как ходить в спортзал. Большинству людей это не нужно так сильно, как им кажется. Но те, кто всё-таки ходит, получают что-то, что другим не объяснить — некое странное, почти мерзковатое удовольствие от преодоления.

## Что вы реально получите

Если дочитаете до конца — а это займёт месяца три нормального темпа, не меньше — вы получите несколько вещей. Во-первых: понимание, что такое поток сознания на самом деле, а не то, чему учили в школе. У Толстого персонажи думают аккуратными абзацами; у Джойса — беспорядочно, перескакивая, отвлекаясь на запах котлеты. Во-вторых: право смотреть на половину современной прозы как на производные. Вирджиния Вулф — от Джойса. Беккет — учился у него лично. Пинчон, Дэвид Фостер Уоллес — всё это Джойс, пропущенный через разные национальные темпераменты. В-третьих — и это самое честное — снобизм. Чистый, незамутнённый, приятный снобизм.

## Чего вы точно не получите

Удовольствия от чтения в обычном смысле — нет. Первые сто страниц — это боль. Просто боль; потом становится лучше, потом снова хуже, и где-то в середине начинает происходить что-то странное: текст перестаёт быть текстом и становится чем-то вроде музыки. Или галлюцинации. В груди что-то дёргается — как рыба на крючке, честное слово — и непонятно, хорошо тебе от этого или нет. Это не «Три мушкетёра». Никто и не обещал.

## Хитрость для тех, кто не хочет страдать сразу

Есть путь. Сначала читайте «Дублинцы» — ранние рассказы Джойса. Тот же Дублин, те же люди, но написано по-человечески. Потом «Портрет художника в юности» — уже сложнее, но терпимо. И только потом «Улисс» — тогда хотя бы понятно, откуда этот человек взялся и куда шёл. Или — второй путь — просто не читайте. Жизнь не станет хуже. Достоевский, Кафка, Маркес — вот море, в которое надо нырять в первую очередь. «Улисс» — это Марианская впадина. Там тоже интересно, но туда плывут специально.

## Итог, от которого никуда не деться

«Улисс» — великая книга. Это факт, с которым можно спорить сколько угодно — он от этого не перестанет быть фактом. Переломный момент в истории прозы, после которого всё изменилось. Но великое не значит обязательное. Читайте, если вам интересно, как работает язык изнутри; если готовы чувствовать себя дураком — а потом вдруг понимать. Не читайте, если вам нужна история, персонажи, которым сопереживаешь, или хотя бы хронологический порядок событий.

Кстати: в России «Улисс» переводили дважды. Сергей Хоружий работал над своим переводом двадцать лет. Двадцать. Это само по себе диагноз — и лучшая рекомендация книги, какую только можно придумать.

Жан-Батист Гренуй не просто убийца. Он — художник. Это Патрик Зюскинд хочет, чтобы вы так думали. И, что самое жуткое, у него получается.

«Парфюмер. История одного убийцы» вышел в 1985 году, и с тех пор его купили более пятнадцати миллионов раз. Пятнадцать миллионов человек прочитали историю серийного маньяка, который убивает молоденьких девушек ради их запаха, — и назвали это шедевром. Один из тех редких случаев, когда хочется спросить: вы вообще о чём читали?

Гренуй — существо без запаха. Буквально. Родился в рыбных рядах Парижа, мать бросила его прямо на рыбьих кишках, чуть не погиб несколько раз — от рук мамаши, от монастырского равнодушия, от кожевенных ядов. Вырос каким-то нечеловеком: не разговаривает нормально, не понимает социальных норм, людей воспринимает как запахи. Никак иначе. И вот что важно: он не пахнет сам. Совсем. Это делает его невидимым — мир буквально его не замечает. Зюскинд строит метафору с хирургической точностью: человек без запаха — человек без места среди людей, без права на существование, без души. Это страшно. По-настоящему страшно, не в смысле «ой, жутко».

Но вот где начинается разговор, который никто не хочет вести. Зюскинд пишет о Гренуе с восхищением. Не с ужасом — с восхищением. Без дистанции, без осуждения. Автор словно стоит рядом и шепчет в ухо: смотрите, какой феноменальный нюх! Какой гений! И читатель — тоже стоит рядом. Тоже восторгается. Потому что Зюскинд настолько хорош в своём деле, что вы начинаете болеть за маньяка. Понимаете? Вы переживаете за убийцу девочек-подростков. Это либо блестящий литературный трюк, либо что-то не так с нами всеми. Возможно, и то и другое.

Зюскинд решил написать роман, где главный герой живёт в мире запахов. Полностью. Не образно — буквально. Восемнадцатый век, Париж, вонь на каждой странице: рыба, навоз, кожевенные мастерские, пот толпы, пудра аристократов. Другой писатель сказал бы «он почувствовал неприятный запах» — и пошёл бы дальше. Зюскинд разворачивает целую симфонию. Страниц на пять. С классификациями, иерархиями, оттенками. Это либо сводит с ума от восхищения, либо от раздражения. Середины нет — я проверял.

Язык — отдельный разговор. Немецкий оригинал и без того хорош, но русский перевод Элеоноры Венгеровой — это почти самостоятельное произведение. Предложения то разворачиваются медленно, с придаточными, как тяжёлая портьера в нетопленном зале, то — стоп. Один удар. Коротко. Гренуй убил.

Именно это делает книгу неудобной: она красивая. Что значит — убийство красиво написано? Это вообще этично — читать и получать эстетическое удовольствие от описания смерти молодых женщин? Зюскинд не даёт ответа. Он просто пишет — и улыбается где-то там, за страницами. Примерно так, как улыбался бы Набоков.

Финал. Без спойлеров? Ладно, один маленький: финал абсурдный. Причём намеренно. Гренуй применяет своё творение — и происходит... ну, такое. Что-то между массовой оргией и религиозным экстазом. Это или гениально, или Зюскинд перечитал Камю и маркиза де Сада и решил поиграть с обоими сразу. Можно спорить до утра — именно так и работает книга, которую стоит читать.

Кому читать? Если любите истории, где нет однозначного злодея, где автор не ведёт вас за ручку к «правильному» выводу — вот оно. Если любите, когда литература задаёт неудобные вопросы про природу гения, про то, чем искусство отличается от преступления, про цену красоты — сюда. Если просто хочется плотного, умного, стилистически богатого текста — тоже сюда.

Кому не читать? Если убийство женщин как сырьё для творческого процесса — жёсткий стоп-сигнал, уважаю. Книга не церемонится с жертвами Гренуя: они красивые, они хорошо пахнут, они умирают. Характеры — ноль. Зюскинд намеренно лишает их человечности, чтобы показать мир глазами убийцы. Эффект достигается — но ощущение остаётся неприятное, как что-то застрявшее под рёбрами.

«Парфюмер» — это не про маньяка. Это про творца, который идёт к своей цели без оглядки на мораль. Про одержимость. Про то, что гений и чудовище — не противоположности, а бывает, одно существо. Зюскинд написал роман, который ставит неправильный вопрос: что важнее — шедевр или цена, которую за него заплатили? Самое неприятное: он не знает ответа. И вы после прочтения тоже не будете знать. Просто будете сидеть с этим. Может быть, долго. Стоит читать? Да. Но потом не жалуйтесь, что было неудобно.

Вот вам задачка. Назовите книгу, которую в 1955 году опубликовало парижское издательство, специализировавшееся на порнографии, запретили в трёх странах подряд, а её автор на гонорары купил виллу в Швейцарии и больше в Америку не вернулся. «Лолита». Набоков. Та самая, которую все знают, все цитируют первую строчку — и мало кто дочитал до конца без вот этого театрального выражения лица.

Я дочитал. До последней страницы. Без театра.

Начнём с неудобного факта. Роман написан от лица педофила — не намёком, не иносказательно, а прямо, подробно, с метафорами и самоиронией. Гумберт Гумберт сам скажет вам об этом в первые же минуты, красивейшим англо-русским слогом, который у Набокова был третьим языком. То есть каждая конструкция — сознательная. Каждая метафора — выбранная, а не случайно подвернувшаяся.

Четыре американских издательства в 1954 году прочитали рукопись и вернули обратно — без объяснений, почти. Olympia Press в Париже специализировалась на другом жанре и взялась за книгу, вероятно, приняв текст за что-то из своего репертуара. Потом ошибку заметили. Слишком поздно: в первый год продаж «Лолита» обогнала по тиражу во Франции «Унесённых ветром». Запрет в Великобритании только подстегнул интерес. Это классика жанра — запретить книгу и удивляться, почему все её читают.

Но — зачем читать вам, сейчас, в 2026-м?

Не потому что «классика» и не ради «общего развития». А потому что Набоков делает нечто редкое и по-настоящему неудобное: он берёт чудовище и даёт ему красивый, убедительный, обаятельный голос. Гумберт — блестящий рассказчик. Умный, самоироничный, цитирующий Эдгара По. Он признаётся в слабостях — и где-то на двадцатой странице вы поймаете себя на мысли, что начинаете ему сочувствовать. Вот тут — мерзкий холодок под рёбрами, именно такой. Набоков специально это сделал.

Это и есть главный трюк романа. Не про педофилию — про то, как мы, нормальные критически мыслящие люди, отключаем это самое критическое мышление, когда нам говорят красиво. Гумберт — метафора. Большая, болезненная, неудобная метафора о силе нарратива: злодей с хорошим слогом может оправдать почти что угодно, и мы будем кивать, пока не заметим, что кивали.

Лолита, кстати — Долорес Гейз. Двенадцать лет. В романе она почти всегда видна через взгляд Гумберта; живой, самостоятельной она появляется ненадолго, уже взрослой, замученной, сломанной. Набоков спрятал её намеренно. Он показывает: когда повествование захватывает преступник, жертва исчезает из собственной истории. Многие читатели этого не замечают — что тоже часть замысла.

Про язык. Раз уж о нём говорят все — скажу коротко. Первая фраза оригинала: «Lolita, light of my life, fire of my loins» — четыре слова, четыре «л», ритм задан на весь роман. Читать по-английски больно от красоты. Набоков сам перевёл книгу на русский и остался недоволен. Ему было мало.

Стоп. Честное предупреждение.

Книга тяжёлая физически. Некоторые абзацы хочется перелистнуть, выдохнуть, встать. Особенно если вы помните, каково это — быть двенадцать лет. Или если у вас есть дети. Набоков знал, что делал, и не извинялся за это.

Кому не читать — прямо скажу. Если вы ждёте от литературы утешения и ясного морального итога в конце — не ваш вариант. Набоков лично презирал читателей, искавших в романах «послание» или «урок жизни». Он говорил об этом открыто и без вежливости.

Кому читать — всем остальным. Особенно тем, кто убеждён, что умеет критически воспринимать текст и не поддаётся манипуляции. «Лолита» проверит это убеждение на прочность. Без пощады.

Итог — прямо, без реверансов. Это великий роман. Неприятный, провокационный, местами невыносимый — великий. Он не делает ничего приемлемым. Он показывает механизм, с помощью которого злодеи убеждают нас и себя в обратном. Понимать этот механизм важно. Читать стоит.

В 1958 году «Лолита» вышла в США. Набоков купил виллу «Монтрё Палас» в Швейцарии, переехал туда с женой и коллекцией бабочек — и прожил там до смерти в 1977-м. Вот такая биография у книги, которую все боятся назвать шедевром вслух.

Есть книги, которые читают все — ну, почти все, кто вообще что-то читает. «Парфюмер» Патрика Зюскинда именно такая: каждый второй знакомый в какой-то момент тычет тебя локтем и говорит «ты должен это прочесть». Я, признаться, долго отбрыкивался. Думал — очередной культовый текст, который культовый только потому, что так принято считать. Оказался неправ. Обидно.

Зюскинд написал «Парфюмер» в 1985 году. Немец, жуткий затворник, человек, который не даёт интервью, не выходит на публику и принципиально отказывается от любых литературных премий — включая те, что сулят нормальные деньги. После «Парфюмера» написал ещё несколько маленьких вещей и, кажется, окончательно исчез. Вот так бывает: написал одну книгу — и попал в историю мировой литературы. Злит немного, если честно.

Жан-Батист Гренуй родился в XVIII веке в Париже, в рыбной лавке, под прилавком, среди гнилых потрохов. Мать его тут же арестовали — она оставила ребёнка умирать прямо там же, как оставляла предыдущих. Он не умер. Вырос. У него не было собственного запаха — никакого, совсем, что само по себе звучит как диагноз, — зато нос чувствовал всё: каждую молекулу каждой гнилой доски, каждого цветка, каждого потного тела на парижских улицах. Называть это «даром» язык не поворачивается. Назовём это «состоянием».

Гренуй стал парфюмером. Потом стал убивать молодых женщин — ради запаха их кожи. Хотел создать идеальный аромат.

Создал.

Вот и вся история, если грубо. Звучит как дешёвый триллер, правда? Но Зюскинд написал не триллер — он написал что-то вроде злой притчи, в которую вложил всё: про природу гениальности, про искусство, которое требует жертв (буквально), про людей, которые поклоняются красоте вне зависимости от того, чего она стоила создателю. И написал это так плотно и точно, что начинаешь физически чувствовать запахи — затхлость кожевенных мастерских, цветочный рынок, гнилую Сену. Мерзкий талант у автора, что тут скажешь.

Один факт, который мало где упоминают: роман переведён на 49 языков. Сорок девять. Это больше, чем у нобелевского лауреата Гюнтера Грасса с его «Жестяным барабаном». Зюскинд никакой Нобелевки не получил и, подозреваю, не получит — он бы просто не приехал на вручение. Такой человек.

Так читать или нет?

Да — если вы готовы к роману, где нет ни одного по-настоящему приятного персонажа. Гренуй не злодей в привычном смысле. Он просто нечеловечески другой: без морали, без привязанностей, без страха. Следить за ним интереснее, чем за большинством «нормальных» литературных героев именно потому, что его логика безупречна — просто нам от неё мерзковато; что-то дёргается в районе рёбер, когда понимаешь его.

Нет — если ждёте катарсиса. Финал «Парфюмера» — сцена, которую экранизировали в 2006 году с Беном Уишоу в главной роли, — оставляет ощущение не «вот как устроен мир», а «вот что мы все из себя представляем». Толпа, которая должна казнить убийцу, начинает ему поклоняться — потому что он использовал аромат. Зюскинд написал это без иронии. Без морали в конце. Точку не поставил — поставил вопрос и ушёл. Самое страшное именно это.

Книга короткая — около трёхсот страниц. Читается за два-три вечера, если вы вообще способны оторваться, что маловероятно. Экранизация красивая, точная — и всё равно хуже книги, потому что запах снять на камеру нельзя. Это принципиальная проблема: Зюскинд написал роман про то, что кино передать физически неспособно. Кино заранее проигрывает этот спор. Оно красиво капитулирует.

Читайте «Парфюмер» хотя бы ради того, чтобы понять, как одна идея может вытащить на себе целый роман. Гренуй — метафора: художника, которому плевать на людей; гения, который ищет смысл в чужой коже; человека без личности, который пытается собрать её из чужих запахов, буквально. Каждый найдёт своё — или не найдёт ничего и просто прочитает хороший исторический триллер. Тоже честный исход.

Короче: берите. Потом захочется помыть руки — но это нормально. Это значит, что книга сработала.

Розовая вода. Фиалки. Трупный запах. Гренуй. Патрик Зюскинд написал роман «Парфюмер» в 1985 году — и первые издатели, несколько немецких домов, его отвергли. Решили: слишком странно, слишком мрачно, кто вообще это будет читать. Потом книгу всё-таки напечатали. И она разошлась тиражом свыше двадцати миллионов экземпляров. Переведена на пятьдесят языков. Экранизирована Тыквером в 2006-м — и тоже стала хитом, хотя снять это на экране казалось почти невозможным с самого начала.

Вот и вопрос: что произошло? Почему история серийного убийцы, одержимого запахами, захватила столько людей — людей вполне нормальных, не маньяков?

Жан-Батист Гренуй родился в зловонном Париже XVIII века — буквально под рыбным прилавком, среди кишок и гнили. Мать тут же бросила его (и поплатилась: казнена как детоубийца). У мальчика не было никакого запаха. Вообще. Ни малейшего. Феномен, который Зюскинд объясняет с жутковатой прямотой: Гренуй лишён человеческой сути. Это не человек. Это нечто, прикинувшееся человеком.

Зато нос у него — феноменальный. Он различает десятки тысяч запахов там, где обычный человек учует два-три. Он «видит» мир через обоняние так, как мы видим его глазами. И вот эта способность делает его монстром. Потому что однажды Гренуй учует запах молодой девушки. Самый прекрасный запах на свете. И решит: этот запах должен принадлежать ему. Навсегда.

Убийства начинаются. Двадцать пять молодых женщин. Рыжеволосых. В расцвете. Гренуй убивает их методично, без злобы — он не садист в привычном смысле, без кайфа от чужой боли. Ему просто нужны их запахи для создания идеального парфюма. Это, знаете ли, куда страшнее, чем если бы он просто ненавидел.

Теперь честно: стоит это читать? Да. Но с оговорками — и о каждой скажу по очереди, без украшательств.

«Парфюмер» — не триллер. Вернее, не только триллер. Это притча. Зюскинд пишет о том, что бывает с человеком, у которого есть исключительный дар — но нет ничего человеческого внутри. Никакой эмпатии, никакой привязанности. Только одержимость, которая по-немецки Besessenheit и которая становится в романе чем-то почти метафизическим. Гренуй не злодей в традиционном понимании. Он пустота, которая случайно научилась убивать. А это, надо сказать, куда интереснее обычного злодея.

Стиль у книги — выдержанный, почти академический. Зюскинд пишет как историк, изучающий пыльные архивные документы. «В восемнадцатом столетии во Франции жил один человек, принадлежавший к числу самых гениальных и самых отвратительных фигур этой эпохи» — вот первая фраза. Холодная. Дистанцированная. Точная. Именно эта дистанция делает происходящее в сто раз жутче, чем если бы автор нагнетал ужас через кровь и крики. Потому что Зюскинд не нагнетает. Он просто рассказывает. Спокойно. Как патологоанатом составляет протокол вскрытия — без эмоций, с профессиональным интересом, с деталями, от которых мерзкий холодок расползается под рёбрами.

Тут есть честная проблема. Местами — особенно в середине, когда Гренуй несколько лет сидит в горной пещере да перебирает воспоминания как коллекционер марки — текст провисает. Художественно это оправдано: Зюскинд показывает, каково быть внутри этой черепной коробки. Но читать нудновато. Примерно как смотреть на картину Хоппера: понимаешь, что гениально, но через полчаса начинаешь ёрзать на стуле.

Финал — отдельная тема, и я скажу осторожно, чтобы не спойлерить. Там происходит нечто настолько нереальное, настолько вываливающееся за рамки психологического реализма, что одни читатели говорят «гениально», а другие откладывают книгу с ощущением, что их надули. Обе стороны, как ни странно, немного правы. Зюскинд рискнул — и это либо работает лично для вас, либо нет; третьего не дано.

Кому читать однозначно? Тем, кто любит Камю — в смысле экзистенциального холода и отчуждённого героя. Тем, кто интересуется историей парфюмерии: технические детали про анфлёраж, про то, как в XVIII веке извлекали запахи из цветков и человеческой кожи, — это не скучно, обещаю, это потрясающе. Тем, кому нужен пример безупречно выстроенной прозы. Кому не стоит — тем, кто ищет экшен или хочет за кого-то переживать. Гренуй вызывает восхищение и омерзение одновременно, но никак не сочувствие. Это и есть точка. В этом весь Зюскинд.

Один немецкий критик написал в 1985 году: «Этот роман не может быть написан, не мог быть написан — и всё же он написан». Красиво сказано. И по существу верно. Двадцать миллионов читателей не могли ошибиться. Хотя — кто знает, миллионы людей голосовали и за всякое другое. Но «Парфюмер» — это то редкое существо, которое дотягивается до вас даже спустя сорок лет после выхода. Не «тревожное послевкусие». Не «атмосфера напряжения». Именно мерзкий холодок. Именно под рёбрами. Именно надолго.

Сядьте. Потому что сейчас я скажу кое-что, за что в определённых кругах меня объявят персоной нон грата: «Мастер и Маргарита» — не про то, что вы думаете. Совсем. Не про дьявола, не про советскую цензуру и уж точно не про вечный поединок добра и зла. Это гораздо личнее. И гораздо злее.

Большинство людей, когда речь заходит о романе Булгакова, произносят одни и те же слова с лицом человека, читавшего аннотацию вместо книги: «свобода», «творческая личность в тоталитарную эпоху», «философская притча». Красиво, не поспоришь. Беда в том, что эти слова с тем же успехом вставляются в рецензию на любую советскую книгу — попробуйте, убедитесь. «Мастер и Маргарита» — это не возвышенный текст о человечестве в целом. Это очень конкретный, почти физически ощутимый текст, написанный человеком в ярости. В холодной, методичной ярости, которая страшнее горячей.

Мстительный. Вот правильное слово — и я его не беру обратно.

Булгаков писал роман в условиях, которые сложно назвать вдохновляющими. Пьесы запрещали. «Дни Турбиных» снимали с репертуара — восстанавливали — снова снимали; напоминало бюрократическую игру в кошки-мышки, где мышь не знала правил и не могла узнать. В 1930 году он написал письмо советскому правительству с просьбой либо выпустить из страны, либо дать нормально работать. Сталин ему позвонил. Лично. Спросил: хотите уехать за рубеж? Булгаков ответил, что русский писатель вне России существовать не может. Остался. И начал писать роман, в котором Москва выглядит как один большой цирк, населённый лжецами, трусами и приспособленцами разной степени изощрённости. Совпадение? Вряд ли.

Понтий Пилат — одна из сильнейших фигур в романе, и не случайно именно он получает приговор, звучащий жёстче прочих: трус. Не злодей, не палач — трус. Пилат знал, что Иешуа невиновен. И всё равно умыл руки; да ещё со значительным видом, как будто делает что-то необходимое. Булгаков этого не прощает. Не потому что он моралист — а потому что сам прожил эту ситуацию с другой стороны: его не умывали руки, его просто игнорировали, запрещали, делали невидимым. Чужая трусость стала его личной темой. Может, главной темой всей жизни.

Воланд — это отдельный разговор, на котором читатели обычно и застревают надолго, потому что образ эффектный. Дьявол приезжает в Москву и наводит в ней порядок. Парадокс, да. Но Булгаков выстроил этот парадокс с хирургической аккуратностью: советское общество настолько прогнило изнутри, что только нечистая сила способна вычистить оттуда хоть что-то похожее на справедливость. Это уже не аллегория и не метафора. Это диагноз. Холодный и точный, как рентгеновский снимок в кабинете, где никто не хочет смотреть на результат.

Зачем тогда читать? Если это злая, мстительная книга, написанная из личной боли — зачем тратить время?

Да именно поэтому. Книги, написанные из приличия и культурного долга, не живут — они просто стоят на полках и пылятся с достоинством. Живут написанные из злости, отчаяния или — в лучшем случае — из любви. В «Мастере и Маргарите» есть все три компонента; они сидят внутри текста, как три кота в одном мешке, периодически царапая друг друга и устраивая тихий скандал.

Маргарита — вот кто по-настоящему интересен. Не Мастер; он, если честно, несколько скучен, как и большинство гениев в собственном представлении. Маргарита бросает мужа — приличного, обеспеченного, нескандального инженера, — московскую квартиру, понятный быт, нормальную жизнь. Ради человека, которого сама не вполне понимает. Она не жертва и не романтическая героиня с сопливым взглядом. Она человек с очень конкретным внутренним устройством: вот это для меня важно, а вот это — нет, спасибо, не надо. Булгаков умеет это лучше всего: его женщины никогда не бывают просто поводом для сюжета.

Читается роман неровно. Первые страниц сто — легко, смешно, почти как хорошая сатира на чиновников и литературный официоз. Потом вдруг начинается Ершалаим, и ритм меняется; он становится медленнее, тяжелее, как воздух перед грозой в закрытой комнате. Многие на этом месте бросают — и я их, честно, понимаю. Зря бросают. Именно там прячется то, ради чего всё остальное написано. Ещё один момент, о котором обычно не говорят в школах: роман неоднороден стилистически, и это видно. Где-то он блестит, где-то — буксует. Некоторые главы Булгаков переписывал по несколько раз; рукопись при его жизни не была завершена, и его жена Елена Сергеевна дотащила рукопись до публикации уже после его смерти.

Стоит ли читать «Мастера и Маргариту»? Да. Решительно да. Но не ради того, чтобы сказать потом «я читал великий роман о свободе духа» — это красивая обёртка, и только. Читайте ради Булгакова, который сидел в московской квартире, знал, что умирает (наследственная болезнь почек, диагноз поставлен), не мог нормально работать, и всё равно писал. Писал роман в ящик стола — в почти буквальном смысле. В рукопись, которую при его жизни не увидит никто, кроме жены.

Вот это — настоящий масштаб. Не дьявол в Москве. Человек, пишущий в темноту — и верящий, что это зачем-нибудь нужно.

Есть книги, которые стоят на полке у каждого второго — красивые, с закладками, иногда с загнутыми страницами для вида. «Мастер и Маргарита» именно такая. Цитируют её все; вопрос, сколько людей реально дочитали до конца и что они поняли — отдельная история.

Булгаков писал роман двенадцать лет. Сжигал рукопись — потом восстанавливал по памяти. Снова сжигал. Умер в 1940-м, не увидев ни одной строки напечатанной. Книга вышла в 1966-м, через двадцать шесть лет после его смерти, с купюрами цензуры; полный текст появился только в 1973-м. И вот теперь её ставят в мюзиклы, экранизируют с большими бюджетами и маленькими результатами, а фраза «трусость — самый страшный порок» гуляет по соцсетям, оторванная от всякого смысла. Стоит ли читать — да или нет? Давайте по-честному.

Что там вообще происходит. Воланд — дьявол, в общем — приезжает в Москву 1930-х годов со своей компанией: кот Бегемот, умеющий разговаривать; Коровьев, похожий на провинциального мошенника; Азазелло, который не вызывает ничего хорошего. Устраивают балаган, разносят нескольких советских чиновников морально и буквально, и улетают. Параллельно — история Мастера и его возлюбленной Маргариты, и ещё — роман внутри романа: Понтий Пилат и Иешуа в древнем Иерусалиме. Три сюжета. Три эпохи. Один роман. Читается — и это сюрприз — легче, чем ожидаешь; Булгаков писал для людей, умеющих смеяться, что среди великих русских писателей редкость. Достоевский — нет. Толстой — нет. Чехов — немного. Булгаков — да, и с удовольствием.

Большинство читают «Мастера» как мистику — дьявол пришёл, поколдовал, улетел. Но это ошибка. Булгаков писал не триллер и не фэнтези; он писал донос. Самый длинный и изощрённый донос на советскую систему, какой только можно придумать. МАССОЛИТ — союз писателей, которые пишут не то, что думают, а то, что велят. Берлиоз — умный человек, который знает правду и молчит. Директор театра, который ничем не руководит. Председатель домкома, берущий взятки. Булгаков прошёлся по всем — аккуратно, с удовольствием, почти нежно. И Воланд у него не зло; Воланд — это справедливость. Страшная, безжалостная — но справедливость. Он наказывает именно тех, кто врёт и прогибается. В СССР 1930-х таких было много.

Самые сложные главы — иерусалимские, и многие их пролистывают. Зря. Пилат — трус. Он знает, что Иешуа невиновен — знает и всё равно отдаёт на казнь, потому что боится политических последствий. «Трусость — самый страшный порок» — это его приговор самому себе, не чужая красивая мысль, не афоризм для Instagram. Булгаков написал это в 1930-е. Миллионы людей молчали. Подписывали доносы. Голосовали за расстрельные списки. Пилат — это они все. И это, честно говоря, мы — когда молчим там, где надо говорить. Неприятно? Ну да.

Теперь про то, что в книге раздражает, потому что честность важнее культа. Любовная линия — красивая, но тонкая до прозрачности. Маргарита любит Мастера страстно и самозабвенно; летает на метле, устраивает погром в квартире критика Латунского, идёт на сделку с дьяволом. Мастер в это время лежит в психиатрической больнице и страдает. Как личность — он, если честно, пустоват. Талантлив и несчастен. Что именно в нём такого, что Маргарита готова на всё — книга отвечает уклончиво. Бывает.

Бал у Сатаны — огромная, перегруженная сцена, страниц двадцать имён и описаний нарядов. Булгаков явно наслаждался; читатель — немного меньше. И финал спорный: Мастер получает «покой» — не свет, не рай, просто вечный покой без воспоминаний. Художественный выбор, который разочаровывает часть читателей. Меня — немного тоже, если честно. Хотя, возможно, это и есть точка; человек, который слишком много видел, заслуживает тишины. Не счастья — тишины.

Почему при всём этом читать нужно. Язык. Булгаков писал по-русски так, что хочется перечитывать абзацы просто ради звука — не ради мудрости, не ради смысла, ради самого звука. Юмор: сцена в ресторане Грибоедова, где всё горит; кот, покупающий билет в трамвае; Иван Бездомный, гоняющийся за Воландом по Москве в одних кальсонах — это смешно по-настоящему, без кавычек. И главное — это книга про нас. Про то, как мы врём. Как боимся. Как соглашаемся с несправедливостью, когда не согласиться — рискованно. Воланд не прилетит и не накажет; но читая, понимаешь, что заслужил бы.

Итого: читать. Без вариантов. Но не ради цитат и не ради культурного минимума — читать, потому что после этой книги сидишь и думаешь неудобно, медленно: а я Пилат или нет? Это неудобный вопрос. Самый важный. Единственное условие: не ждите мистического триллера. Ждите сатиру — злую, точную, актуальную, хотя прошло почти сто лет.

Рукописи не горят — он написал это сам. Горят. Но некоторые успевают выжить.

«Парфюмер» Зюскинда — книга, которую принято любить. Выходишь из книжного с томиком под мышкой, небрежно упоминаешь за ужином: «Ах, я давно читал Зюскинда» — и сразу становишься немного умнее в глазах собеседника. Удобно. Вот только никто вслух почему-то не говорит главного: роман про серийного убийцу, который нюхает молодых девушек до смерти, — это не просто «необычно». Это странно, жутко и при этом — гениально. Разбираемся честно.

Жан-Батист Гренуй.

Он родился в 1738 году в Париже — на рыбном рынке, под прилавком с гниющими потрохами. Мать рожала его как шестого по счёту; тех пятерых, что были до него, она благополучно бросила. Мать казнили. Ребёнок выжил. И с самого начала в нём что-то не так — не в смысле детских травм и неправильного воспитания: нет, Зюскинд умнее. Гренуй просто нечеловек. Он не пахнет ничем — совсем, от слова «вообще» — хотя при этом различает запахи так, как мы не различаем цвета. У него нет собственного запаха. И это, пожалуй, страшнее любого психологического объяснения.

Роман вышел в 1985 году. Немецкий писатель Патрик Зюскинд, известный до этого разве что камерной пьесой «Контрабас», написал нечто, что переведут на 46 языков и продадут тиражом больше 20 миллионов экземпляров. Почему? Официальная версия — это притча о природе таланта, об одиночестве гения, о власти красоты. Моя версия, неофициальная: людям просто хотелось прочитать что-то, от чего слегка замутит, — и они получили именно это. В нужных пропорциях и с нужной литературной упаковкой, чтобы не было стыдно держать на полке.

Структурно книга делится на три части — не буквально, просто так чувствуется при чтении. Первая: детство Гренуя, его мытарства по дубильням, мастерским и парфюмерным лавкам. Зюскинд рисует Францию XVIII века как нечто гротескно-достоверное — вонючей, сырой, почти физически ощутимой. Читаешь про парижские улицы и невольно думаешь: как хорошо, что дезодорант изобрели. Вторая часть — Гренуй в одиночестве в горах; семь лет без людей, без запахов, в полном вакууме; возвращение с планом — страшным, методичным, холодным, как анатомический стол в зимнем морге. Третья: Грасс, молодые девушки, убийства и финал, о котором — чуть позже.

А проза, кстати, очень хорошая. Не «хорошая для такой темы» — просто хорошая. Зюскинд делает нечто редкое: он описывает запахи так, что у читателя возникает физическое ощущение. Не метафора — буквально закрываешь книгу и нюхаешь воздух. Переводить несинестезируемый опыт в слова так, чтобы мозг заполнял пустоту сам, — это редкий талант. Ирония в тексте холодная, точная, как укол иглой — и отдёргиваешь руку уже после того, как укололся.

Но вот что меня цепляет. Гренуй убивает двадцать пять девушек. Молодых, красивых — он выбирает только таких, потому что у некрасивых, по его наблюдению, запах не тот. Срезает их аромат — как садовник срезает розы. И Зюскинд описывает всё это... без морализаторства. Совсем. Никакой авторской позиции, никакого осуждения — автор смотрит на происходящее спокойно, как энтомолог на новый вид жука, приколотый к пробке. И это самое жуткое в книге. Не убийства. Именно это равнодушие рассказчика. Читатель остаётся наедине с собой и обязан сам решать, что думать. Большинство решает думать поменьше и просто наслаждаться прозой.

Финал — и тут придётся рассказать, предупреждаю: спойлер. Гренуй создаёт величайший аромат в истории человечества. Надевает несколько капель на себя прямо перед казнью — и толпа, собравшаяся его убить, внезапно влюбляется. Всем скопом. Устраивает оргию вместо казни. Это одновременно абсурдная и по-настоящему страшная сцена: Зюскинд говорит прямо — дай людям правильный химический сигнал, и они забудут про всё. Про убийства. Про справедливость. Про себя самих. В 1985 году это была смелая метафора о харизме и власти. В 2026-м — это звучит как описание любого популярного блогера с правильным запахом успеха.

После этого Гренуй идёт обратно — в Париж, в ту самую помойку, где родился. Выливает на себя весь флакон. И нищие, уличный сброд, отребье буквально разрывают его на части от любви. Пожирают. Буквально поедают. И расходятся довольные. Гений умирает в момент своего высшего триумфа — пожранный теми, кого он никогда не любил. Зюскинд явно был в не лучшем расположении духа, дописывая последние страницы.

Итак. Стоит читать?

Да — но с пониманием того, что берёшь в руки. Если вам нужен стиль — это высший класс. Если сюжет — он есть, держит, но уже к середине книги ясно: Гренуя не остановить, он движется как стихийное бедствие, как лавина, у которой нет злого умысла — только физика. Если вы ищете мораль — её тут нет намеренно. Это не «Преступление и наказание», где Достоевский берёт вас за руку и терпеливо объясняет, что убивать старушек топором нехорошо. Зюскинд просто смотрит. И молчит.

Один тип читателей, которым книга не зайдёт точно: те, кому нужна эмоциональная связь с персонажем. Гренуй — не герой, с которым сопереживаешь. Он механизм. Инструмент. Почти насекомое. За ним интересно следить — примерно как за тарантулом в террариуме: когда стекло достаточно толстое и вы точно уверены, что крышка закрыта.

Книга тонкая — около 300 страниц — и читается за два-три вечера. После прочтения хочется открыть окно. Это хороший знак. Патрик Зюскинд после «Парфюмера», кстати, почти перестал публиковаться и избегает любого публичного внимания — живёт затворником, отказывается от интервью. Написал книгу о существе без запаха — и сам стал невидимым. Симметрично.

Начнём с честного признания. Большинство людей, которые говорят «я читал Улисса», — врут. Не злобно, не нарочно. Просто так получилось: роман стоит на полке, первые страниц тридцать прочитаны, дальше — глухая стена. Книга смотрит. Читатель смотрит. Ничья.

«Улисс» Джеймса Джойса вышел в 1922 году, и с тех пор его планомерно не читают. Это не оговорка — его именно не читают, зато цитируют, изучают, пишут диссертации, снимают фильмы и включают в каждый возможный список «100 лучших книг всех времён». Существует целая индустрия вокруг книги, которую мало кто осилил до конца. Джойс, надо думать, хихикал бы.

Итак, что это такое. Семьсот страниц. Один день — 16 июня 1904 года, Дублин. Три персонажа. Это как снять трёхчасовой фильм о том, как человек идёт в магазин за молоком, но каждый шаг показан с семнадцати точек зрения, на латыни, через поток сознания и несколько пародийных стилей. Один эпизод написан как театральная пьеса. Другой — как газетный репортаж. В финальном монологе Молли Блум — восемь предложений на сорок страниц. Восемь. Одно из этих предложений длиннее иных романов. Это либо гениально, либо издевательство. Возможно — оба варианта сразу, и это единственный честный ответ.

Джойс писал роман семь лет — с 1914 по 1921-й. Публиковал по частям в американском журнале «The Little Review». В 1920-м цензоры усмотрели непристойность: в одном из эпизодов главный герой, Леопольд Блум, занимается онанизмом на пляже. Журнал запретили. Редакторов оштрафовали. Роман дочитать не дали. Первое полное издание вышло в Париже — в крошечной книжной лавке «Шекспир и компания», которую держала американка Сильвия Бич. Тираж: тысяча экземпляров. Скандал: международный. Репутация: мгновенная и несмываемая.

Вот в чём проблема с репутацией. Книгу называют величайшим романом двадцатого века. «Таймс» поставила её в список ста лучших на английском языке. Критики захлёбываются. А средний читатель сидит на сорок третьей странице и думает: кто все эти люди и почему они делают именно это прямо сейчас. Это не тупость читателя — это архитектура книги. Джойс строил лабиринт, а не дорогу.

Потому что облегчать жизнь он не собирался — совсем. Пояснений нет. Кто говорит — непонятно. Перескакивает со стиля на стиль без предупреждения; где-то в середине вдруг появляется латынь. Мерзкий холодок под рёбрами, который читатели называют «страхом перед Джойсом» — нормальная реакция нормального человека. Сам Джойс говорил, что «Улисс» держал критиков занятыми триста лет. Так что если вы не поняли что-то с первого раза — добро пожаловать в компанию всех, кто когда-либо открывал эту книгу.

Но давайте честно: что вы получите, если всё же дочитаете? Во-первых — редкое ощущение, что текст делает что-то с твоей головой. Не рассказывает историю, а меняет способ думать о языке. После «Улисса» читаешь иначе — это не метафора, это физиология чтения. Во-вторых — понимание, откуда вырос весь модернизм двадцатого века. Фолкнер читал Джойса и учился. Борхес читал и восхищался. Набоков читал, сделал вид что не впечатлён, но явно врал: влияние слишком заметно в каждой третьей странице «Дара». В-третьих — право честно говорить «да, я читал Улисса» в любой литературной компании и наблюдать, как скисают те, кто соврал. Маленькое, но вполне реальное удовольствие.

Теперь вопрос, с которым вы пришли: стоит ли читать?

Если вы читаете ради удовольствия — честно, нет. Есть тысяча книг, которые дадут радость без боли. Берите Булгакова. Берите Маркеса. Берите Диккенса, в конце концов — у него хотя бы сюжет есть. «Улисс» — не развлечение. Это упражнение. Спортзал для мозга, где тренажёры сделаны из ирландского английского начала двадцатого века и гомеровской мифологии, а инструктор говорит только на латыни.

Если же вы хотите понять, как работает проза — откуда берётся форма, почему одни книги разваливаются через год, а другие держатся сто лет — тогда да. Тогда «Улисс» обязателен. Не весь сразу. Не без путеводителя. Существуют подробные комментарии Дона Гиффорда; есть масса других. Читайте с ними. Это не стыдно — это разумно. Никто не лезет на Эверест без снаряжения, и только дурак полагает, что снаряжение портит вершину.

Шестнадцатое июня теперь называется Блумсдэй — в честь Леопольда Блума. В Дублине каждый год толпы людей наряжаются в костюмы начала двадцатого века и бродят по маршруту героев романа, читают вслух отрывки, едят почки на завтрак, как ел Блум. Потому что в итоге «Улисс» — это книга о том, каково быть человеком в обычный день. Не героическим. Не значительным. Просто человеком, которого одолевают мысли, желания, страхи и запах жареных почек на плите в восемь утра. Ради этого понимания Джойс и написал свои семьсот страниц.

Трудно? Невыносимо трудно. Стоит того? Скорее да, чем нет. Хотя завтрак успеет остыть прежде, чем вы доберётесь до середины.