Лента контента

Восемьдесят девять лет назад в Ленинграде родился человек, который напишет роман — и будет ждать два десятилетия, пока его прочитают на родине. Это не метафора. Буквально: «Пушкинский дом» был готов в 1971 году, а в СССР вышел лишь в 1987-м. Автора зовут Андрей Битов. Имя знакомое — если вы, конечно, из тех, кто читает что-то кроме новостной ленты.

Тишина. Нет, не та тишина, которая бывает после скандала. Другая — когда кричать некому, да и незачем.

Андрей Георгиевич Битов родился 27 мая 1937 года в семье ленинградского архитектора. Пережил блокаду — ему было четыре года. Как это повлияло на него, он никогда не объяснял внятно; да и зачем объяснять то, для чего в языке нет нужных слов. После войны — учёба, Горный институт. Не литературный факультет, заметьте, а горный. Геология. Пласты. Залежи. Если вдуматься, это многое объясняет в его прозе: он всегда копал вниз, под поверхность, под смысл, под то, что принято называть «текстом».

Писать начал в конце 1950-х. Ранние рассказы — «Бабушкина пиала», «Сад» — это ещё советский молодой прозаик, умный и чуткий, но без ощущения, что перед тобой что-то по-настоящему особенное. Потом что-то в нём щёлкнуло. Или сломалось — смотря как смотреть. Или, наоборот, наконец встало на место.

«Пушкинский дом» — вот где всё сошлось разом. Роман писался с 1964 по 1971 год; семь лет работы, несколько переписанных концовок, три поколения одной семьи в одном тексте. Главный герой — Лёва Одоевцев, ленинградский интеллигент, существо сугубо советское и при этом намертво застрявшее в XIX веке, как муха в янтаре. Его дед, Дмитрий Одоевцев, — старый аристократ духа, которого советская власть сначала сломала, потом отпустила, потом снова запутала до такой степени, что он сам перестал понимать, где был честен, а где нет. Отец — фигура смутная, почти туманная. Три поколения, и каждое несёт в себе что-то невысказанное, как занозу под кожей.

Роман устроен дерзко. Нагло, если совсем честно. Битов встраивает в текст псевдонаучные сноски, приложения, «альтернативные» концовки глав — показывает черновик вместе с чистовиком, как будто забыл убрать строительные леса. Советский читатель 1971 года видел подобное в первый раз в жизни. Собственно, именно поэтому никакой советский читатель в 1971 году роман и не увидел.

Цензура сказала нет.

На Западе — да. В 1978 году «Пушкинский дом» вышел в американском издательстве Ardis, которое специализировалось ровно на том, что советские издательства не печатали. Соседи по каталогу — Набоков, Булгаков, Мандельштам. Неплохая компания для человека, которого у себя дома всё ещё считали «способным, но умеренным».

Умеренным он не был никогда. В 1979 году Битов стал одним из создателей альманаха «Метрополь» — неподцензурного, с Аксёновым, Вознесенским, Ахмадулиной. Советские власти отреагировали предсказуемо: Аксёнов был вынужден эмигрировать. Битов остался. Как именно он это провернул, оставшись при этом собой, — вопрос, который биографы так и не решили окончательно. Ну и ладно. Некоторые вопросы ценнее ответов.

Был ещё «Кавказский пленник» — цикл прозы о Грузии и Армении. Битов ездил туда иначе, чем советские очеркисты: не фиксировал достижения, не восхищался природой по разнарядке. Он вглядывался — с тем мерзким любопытством под рёбрами, который бывает, когда понимаешь, что не понимаешь ничего. В «Уроках Армении» (1969) есть фраза, которую хочется выучить наизусть: «Я понял, что моя культура — это то немногое, что у меня есть, и именно поэтому я её не знаю». Вот и вся биография советского интеллигента в одном предложении.

Что отличало его от современников? Да многое. Но главное — Битов не писал «про что», он писал «как». Это звучит как банальный комплимент любому стилисту; в его случае это суть. «Пушкинский дом» — не просто роман о распаде советской интеллигенции, хотя и об этом тоже. Это роман о том, как вообще возможно что-то написать, когда тебе мешает вся предыдущая русская литература. Пушкин стоит над каждой страницей, как богатый родственник, с которым невозможно находиться в одной комнате — слишком много значит, слишком давит.

Он дожил до 2018 года. Умер 3 декабря, в Москве, в возрасте 81 года. Успел увидеть перестройку и распад СССР. Успел купить «Пушкинский дом» в обычном книжном магазине — что само по себе было маленьким триумфом. Успел стать президентом Русского ПЕН-центра и оставаться им много лет. Получил кучу премий; кажется, они его не особенно занимали — не потому что был выше этого, а просто потому что думал о другом.

Восемьдесят девять лет — дата не круглая, но и не повод проходить мимо. Битов из тех, о ком говорить можно в любой день: не потому что он канонизирован и увековечен в школьных программах (хотя это так), а потому что «Пушкинский дом» читается сегодня с тем же лёгким головокружением, что и сорок лет назад. Как будто текст чуть умнее тебя. Как будто он это знает — и не торопится объяснять.

Прочитайте. Серьёзно.

27 мая 1937 года в Ленинграде родился человек, которому суждено было написать главный роман о русской интеллигенции — и не суметь издать его на родине почти два десятилетия. Андрей Битов. Имя, которое школьные программы по сей день обходят стороной, хотя именно он сделал с советской прозой то, что хирург делает с запущенным аппендицитом — вскрыл, вычистил, зашил.

Сегодня ему исполнилось бы восемьдесят девять. Он умер в 2018-м, в декабре, как будто нарочно дождавшись, когда листья облетят и нечего будет терять. Но давайте не про смерть. Про жизнь — она была куда интереснее.

Начнём с парадокса. «Пушкинский дом» — роман, который сделал Битова Битовым — вышел в американском издательстве Ardis в 1978 году. То есть сначала его читали в Энн-Арборе, Нью-Йорке, Лондоне; потом, через самиздатовские каналы, в Москве и Ленинграде на папиросной бумаге; и только в 1987-м — когда Горбачёв уже вовсю торговал гласностью — роман появился в СССР официально. Девятнадцать лет. Для сравнения: столько же длится средний школьный курс образования. Но книга не устарела ни на день — может, потому что она была написана вне времени, про вне-время.

Что за роман такой? Формально — история молодого ленинградского интеллигента Лёвы Одоевцева, потомка старинного рода, который существует в пространстве советской действительности, как инородное тело в ране: раздражает, воспаляет, никак не рассасывается. Фактически — роман о том, как русская культура пожирает сама себя; как тень Пушкина, Толстого, всей этой громады XIX века давит на позвоночники людей XX-го до хруста. Битов написал книгу, где само повествование становится персонажем — спотыкается, оговаривается, возвращается назад, спорит с самим собой. Постмодернизм? Ну да, хотя Битов это слово, кажется, немного презирал — слишком академично, слишком западно.

Впрочем, западного в его биографии и без этого хватало — в том смысле, что советская власть смотрела на него как на что-то слегка неудобное. В 1979 году он стал одним из составителей «Метро́поля» — неофициального литературного альманаха, в котором собрались Аксёнов, Ахмадулина, Вознесенский и другие люди, которым надоело печататься только то, что разрешено печатать. Власти были в ярости. Участников альманаха исключали из Союза писателей, выдавливали из страны. Битов уцелел — но не потому, что прогнулся. Просто выжил. Такое тоже бывает.

Его ранняя проза — совсем другая история. «Такое долгое детство», «Дачная местность», «Инфантьев» — маленькие, почти камерные вещи про ленинградский быт, про дворы и коммуналки, про запах сырости и детства. Здесь Битов — наблюдатель, почти документалист; он фиксирует детали с той тщательностью, с какой энтомолог накалывает бабочку: бережно и беспощадно одновременно. Кто-то из критиков того времени написал, что его ранние рассказы — это «Чехов, у которого закончился чай». Неплохо сказано. Хотя, может, дело не в чае.

Кавказ. Отдельная тема. «Кавказский пленник» — цикл повестей, в которых Битов отправляется по маршруту Пушкина и Толстого и делает нечто неожиданное: не воспроизводит их взгляд, а анализирует его. Разбирает, как часовой механизм. Смотрит на Грузию, Армению, Азербайджан глазами человека, который понимает — русский взгляд на Кавказ никогда не был просто взглядом. Это был взгляд завоевателя, который убедил себя, что приехал за красотой. Горькая книга. Честная.

Примечательно вот что: он никогда не был диссидентом в классическом понимании — с манифестами, открытыми письмами, демонстративными жестами. Битов предпочитал другой способ сопротивления — через качество текста. Через такую плотность мысли на квадратный сантиметр страницы, что цензор просто не знал, за что именно хвататься. «Вроде ни о чём не написано, а неприятный осадок остаётся» — примерно так, по слухам, отзывались редакторы, получавшие его рукописи. Неприятный осадок. Комплимент, если вдуматься.

Кстати, о Пушкине. Битов был одержим Пушкиным — не в смысле культа, а в смысле честного разговора. Он назвал именем Пушкина целый институт своего воображения, потратил годы на эссе о нём. Но это был разговор на равных, без поклонения и без попытки «актуализировать». Что-то вроде: я тебя уважаю, ты уже двести лет мне мешаешь жить, давай разберёмся. Таких разговоров с классиками у нас немного.

Посмертная слава у него странная. В России Битова знают — но как-то вполголоса. Не включают в школьные программы (зачем нагружать детей постмодернистской прозой, когда есть Тургенев). Не ставят на первые полки в книжных. Зато ценят те, кто добрался до него сам — и, как правило, добравшись, уже не отпускают. Среди российских писателей, рождённых в 70-е и 80-е, трудно найти того, кто не признал бы его влияния хотя бы косвенно. Он — из тех, кто не создаёт школу, но создаёт атмосферу; не учит приёмам, но меняет само представление о том, чем может быть проза.

Восемьдесят девять лет. Если бы он дожил — страшно представить, что бы сказал о нынешнем времени. Скорее всего, ничего громкого. Написал бы очередное эссе с длинными предложениями, несколькими слоями иронии и одной фразой в самом конце, которая бьёт под дых. Он умел так. Тихо — и в точку.

Последнее. «Пушкинский дом» заканчивается фразой, которую я не буду здесь цитировать — чтобы вы пошли и прочитали сами. Просто скажу: это один из немногих финалов в русской литературе, которые не объясняют, не утешают и не поучают. Они просто оставляют вас один на один с тем, что было. Как хорошая жизнь, в общем.

Есть несколько вещей, которых никто в здравом уме не видел вживую: снежный барс в дикой природе, честный чиновник в час пик и — Томас Пинчон. Живой, без маскировки, в какой-нибудь публичной точке пространства.

Сегодня ему 89. Девяносто — уже совсем близко. Автор романов, которые критики помещают в один ряд с «Улиссом» и тут же добавляют «но вы не осилите», существует в виде легенды: несколько книг, ни одного интервью за последние полвека и один эпизод в «Симпсонах», где он появился с бумажным мешком на голове. Это не метафора. Буквально мешок. С дырками для глаз. Он сам озвучил персонажа — и, судя по всему, счёл это достаточным вкладом в публичную жизнь.

Родился в Глен-Ков, штат Нью-Йорк, 8 мая 1937 года. Учился в Корнелльском университете — на одном курсе с Ричардом Фариньей, певцом и писателем, который сам проживёт недолго и разобьётся на мотоцикле в 29 лет. Служил в ВМС. Работал в Boeing техническим писателем. А потом начал писать романы — и сразу стало ясно: лёгким путём этот человек не пойдёт ни при каких обстоятельствах.

«V.» — первый роман, 1963 год. Несколько переплетающихся сюжетных линий, охватывающих полвека истории и полмира; загадочная фигура по имени «V.», которая то ли женщина, то ли концепция, то ли что-то третье, для чего слов пока не придумали. Книга получила премию Фолкнера. Пинчон на церемонию не явился — и дальше это правило он уже не нарушал никогда.

«The Crying of Lot 49», 1966-й. Небольшая по объёму вещь — страниц 150, почти что тоненькая брошюра по меркам Пинчона. Главная героиня, Эдипа Маас (да, Эдипа, да, это намеренно), разбирается с наследством бывшего любовника и обнаруживает тайную почтовую систему «Тристеро»; или ей это только кажется; или это заговор; или заговора нет — и тогда всё становится ещё страшнее. Роман заканчивается буквально ни на чём. На паузе. На моменте прямо перед тем, как что-то должно произойти — и Пинчон просто захлопывает книгу, не дописав.

Читатель стоит там. Один. С вопросом.

Это, кстати, фирменный приём.

Но главный монстр — «Радуга тяготения», Gravity's Rainbow, 1973 год. Семьсот шестьдесят страниц; Вторая мировая война; немецкие ракеты V-2; парабола баллистической траектории как метафора судьбы, истории, человека вообще. Главный герой, американский лейтенант Тайрон Слотроп, замечает неудобный факт: его сексуальные приключения пространственно совпадают с местами падения немецких снарядов. Там, где он провёл ночь с женщиной, через несколько дней взрывается ракета. Или ракета падает — и потом появляется он. Причинно-следственная связь в мире Пинчона работает примерно как расписание пригородных электричек: есть, предположительно, но полагаться на неё не стоит.

Комитет Пулитцеровской премии рекомендовал «Радугу» к награде. Попечительский совет публично отверг — назвал роман «непристойным» и «невразумительным». Национальную книжную премию он всё же получил. Пинчон прислал вместо себя стендапера Ирвина Кори, известного как «Профессор» — человека, специализирующегося на нечленораздельных монологах. Тот вышел на сцену, произнёс что-то бессвязное, уронил бумаги, ушёл. Публика недоумевала. Пинчон, надо думать, был доволен.

Вот что важно понять про этого человека: он не прячется из застенчивости. Это — позиция. Почти художественная концепция. Его книги про паранойю, информацию, скрытые сети управления, системы контроля, которые работают именно потому, что их никто не видит, — и автор, принципиально отказывающийся быть видимым, это часть того же текста. Или нет. Может, он просто интроверт, которому надоели журналисты.

Минут пять думаешь, что понимаешь Пинчона. Перечитываешь абзац — и снова нет.

«Mason & Dixon», 1997-й — про двух реальных геодезистов XVIII века, Чарльза Мейсона и Джеремайю Диксона, прочертивших знаменитую линию между Пенсильванией и Мэрилендом. Исторический роман, казалось бы. Нишевая тема. Но написано в стилистике XVIII века — Пинчон имитирует синтаксис и орфографию эпохи — и там есть говорящий механический утёнок, масонские ложи, философские дискуссии, временны́е парадоксы и ещё много всего, для чего трудно подобрать жанровое определение. Весит как кирпич. В хорошем смысле.

«Bleeding Edge», 2013-й — последнее на сегодня. Нью-Йорк, 2001-й год, пузырь доткомов лопается, башни-близнецы ещё стоят, но уже ненадолго. Мошеннический следователь Максин Торнберг расследует что-то тёмное в мире технологий. Это самый «читаемый» роман Пинчона — относительно, понятно — но тут есть что-то похожее на детективный сюжет и даже шутки. Настоящие. Смешные. Он умеет.

Ему 89 сегодня. «Нью-Йорк Таймс» молчит — стало быть, жив. Пишет ли что-то новое — не известно никому. Может, рукопись уже лежит в ящике стола где-то на Верхнем Вест-Сайде. Может, нет. Пинчон не сообщает.

Он отказался от себя как публичной фигуры настолько радикально, что сам стал — фигурой. Больше собственных книг. Или меньше — зависит от того, что вы читали. Парадокс в духе его прозы: отсутствие превращается в присутствие, тишина становится жестом.

Прочитайте «The Crying of Lot 49». Это 150 страниц. Серьёзно — вы можете. А потом попробуйте объяснить кому-нибудь, о чём эта книга. Удачи. Именно за это он и великий.

Если вы никогда не слышали о Томасе Пинчоне — вы не одиноки. Если слышали и пытались читать — тоже не одиноки, хотя и по другой причине. Сегодня этому человеку исполняется 89 лет. Живой или нет — достоверно неизвестно. Фотографий практически нет. Интервью — ноль. Последнее известное местонахождение — Нью-Йорк, примерно. Зато книги есть. Такие, что мозг сворачивается в трубочку и просит пощады. «Радугу тяготения» Пинчон дописал в 1973-м — пять лет работы, 760 страниц, ракеты Фау-2, наркотики, полиморфная сексуальность, термодинамика и конец света — всё вместе, без предупреждения. Жюри Пулитцеровской премии рекомендовало книгу к награде. Редакционный совет отклонил с формулировкой «непристойная» и «нечитаемая». Так бывает, когда очень умные люди пишут вещи, которые другие умные люди не могут переварить.

Корнелл. Инженерная физика. 1953 год — восемнадцатилетний паренёк с Лонг-Айленда поступает на факультет, который не имеет к литературе никакого отношения. Потом берёт академический отпуск — идёт служить в ВМС. Два года. Возвращается, переводится на английскую литературу, сидит на лекциях Набокова — да-да, того самого — и потом всю жизнь отрицает, что это как-то на него повлияло. Что ж. После университета — Boeing, технический писатель. Пинчон строчит инструкции по обслуживанию систем наведения ракет и параллельно — «V.», свой первый роман. Потом уходит. И начинается исчезновение — не как образ, не как маркетинговый ход. Человек реально испарился; насколько это вообще возможно в цивилизованном обществе XX–XXI века.

Журналисты его искали серьёзно — с наружным наблюдением, с источниками в издательстве. В 1997 году CNN засняла мужчину, которого приняли за Пинчона, выходящим из продуктового магазина в Нью-Йорке. Подбежали. Мужчина сказал что-то нечленораздельное и скрылся. Был ли это он — никто не знает до сих пор. Дважды мелькал на «Симпсонах» — голосом, с нарисованным бумажным пакетом на голове. Оба раза официально подтверждено: это он. Иронию оценили немногие, но те, кто оценил — оценили сполна. В остальном: тишина. И книги.

В 1966-м вышло «Выкрикивается лот 49» — по меркам Пинчона, тонкая книга, каких-то 150 страниц. Главная героиня Эдипа Маас (имя уже говорит о многом) получает в наследство состояние покойного возлюбленного и постепенно — или ей кажется, что постепенно — обнаруживает существование тайной почтовой системы WASTE: альтернативной, подпольной, существующей несколько веков параллельно с официальной почтой. Или не обнаруживает. Или это паранойя. Или нет. Финал — аукцион, лот 49, конверты, занавес. Пинчон не объясняет. Никогда. Это его фирменный приём — строить грандиозный аппарат смысла и в последний момент выдёргивать из-под него пол. Читатель падает. Сам виноват — нечего было искать опору.

«Радуга тяготения» — другой масштаб. Лондон, 1944–45. Американский офицер Тайрон Слотроп обнаруживает, что его эрекции предшествуют немецким ракетным ударам. Не совпадают с ними — предшествуют. Примерно на несколько часов. Это не шутка. Это завязка. Дальше — глубже. 760 страниц глубже, если быть точным.

Пинчон пишет о ракете V-2 как о символе абсолютной власти над человеческой судьбой; о паранойе как единственной рациональной реакции на современный мир; о том, что система всегда выиграет, а человек в ней — просто точка на параболе. Ракета летит. Достигает вершины. Падает. В этом — вся человеческая жизнь, если вы хотите знать его мнение. Кстати, мнение он нигде не высказывал открыто. Только через тексты. Интерпретируй как хочешь.

Когда в 1997-м вышел «Мэйсон и Диксон» — почти 800 страниц в стиле XVIII века, с намеренно архаичной орфографией и синтаксисом — критики сказали «гениально» и тут же признались, что не поняли половины. Это честно. Два землемера пересекают Америку; вокруг них — история, мистика, говорящая механическая утка и ещё что-то, что сложно объяснить без трёх абзацев сносок. Пинчон требует от читателя примерно столько же усилий, сколько Джойс или Фолкнер, но при этом умудряется быть смешным — местами по-настоящему, животно смешным. Это редкость, такое сочетание.

Его влияние на постмодернистскую прозу — тема для диссертации, не для статьи. Если коротко: Дэвид Фостер Уоллес читал его запоем и не скрывал этого. Дон Делилло цитировал открыто. «Дом листьев» Данилевски — это Пинчон, пропущенный через фильтр ужаса и гипертекста. Если вам кажется, что современный роман стал слишком умным, слишком многослойным, слишком параноидальным и слишком длинным — это он. Его рук дело. Восемьдесят девять лет.

Его называют в списках претендентов на Нобелевскую премию уже лет тридцать. Каждый год. Не получает. Причины неизвестны — может, шведская академия тоже не осилила «Радугу тяготения». Национальную книжную премию он получил в 1974-м — за «Радугу тяготения». На церемонию прислал комика Ирвина Кори, который произнёс абсурдную речь от его имени. Публика смеялась. Организаторы нервничали. Была ли это шутка или манифест — так и не выяснили. Видимо, и то и другое.

Сегодня Томасу Раглсу Пинчону исполняется 89. Родился 8 мая 1937 года в Глен Ков, штат Нью-Йорк. Мальчик из приличной семьи. Инженер по образованию. Писатель по призванию. Призрак по выбору. Последний роман — «Кровоточащий край» — вышел в 2013-м. Тринадцать лет назад. С тех пор тишина. Может, работает над чем-то. Может, смотрит в окно нью-йоркской квартиры и думает, что параноики правы — просто недостаточно параноят.

Один факт остаётся неизменным: его книги никуда не делись. Стоят на полках. Пугают. Притягивают. И изредка — в три часа ночи, когда ты дочитываешь «Радугу тяготения» и понимаешь, что ничего не понял, — вдруг приходит что-то похожее на озарение. Мерзкий холодок под рёбрами: а вдруг он прав? Вдруг паранойя — это не болезнь, а просто честный взгляд на вещи? Именно за это его и читают. Именно поэтому не могут остановиться.

С днём рождения, Томас. Где бы ты ни был.

Сто лет. Это много для человека — и почти ничего для писателя, если книги живут.

Через пять дней — тридцать первого марта — исполнится ровно сто лет со дня рождения Джона Роберта Фаулза. Родился он в скучном британском Ли-он-Си — городке на устье Темзы, про который нечего сказать, кроме того, что в нём ничего особенного не происходит и никогда не происходило. Мальчик из семьи страхового агента. Образцовая British boyhood: школа Bedford, потом Оксфорд, французская литература, приличная компания — всё шло по плану. По унылому, безупречному плану человека, которому уготовано стать уважаемым преподавателем или, на худой конец, скучным редактором с кипой рукописей на подоконнике.

Греция всё испортила.

С 1951 по 1953 год Фаулз работал учителем английского на острове Спеце. Маленький, жаркий, бело-синий остров в Сароническом заливе — место, куда нормальные люди приезжают на недельку и уезжают с загаром. Фаулз уехал с романом. Точнее — с идеей романа, которую потом переписывал двадцать лет. «Волхв» (The Magus) вышел в 1965-м и сразу поставил читателей в тупик: молодой британец Николас Эрфе приезжает преподавать на греческий остров, знакомится с загадочным Морисом Кончисом — и постепенно понимает, что вся жизнь вокруг него — театр. Чей спектакль? Зачем? Что это вообще значит? Фаулз ответов не давал. Совсем. В 1977-м он переиздал роман с поправками — и публично признал, что прежняя версия была хуже. Редчайший случай честности в литературном мире, где все и всегда убеждены, что их первая интуиция — лучшая.

Но начинать Фаулза, пожалуй, стоит с «Коллекционера» (1963) — потому что это удар. Тихий, точный, без замаха. Фредерик Клегг: невзрачный клерк, любитель бабочек, выиграл в лотерею. Купил загородный дом. Решил поймать студентку-художницу Миранду Грей и держать её в подвале — как редкий экспонат в коллекции. Никаких ножей, никакой истерики. Просто человек с садком и ключом, который искренне уверен, что любит свою пленницу; что рано или поздно она ответит взаимностью; что всё это — ради её же блага. Мерзкая, стерильная рациональность его внутреннего монолога работала на читателей, как холодный душ в четыре утра. Хочется оттолкнуть книгу — и не можешь. Уже поздно.

Книга стала бестселлером. Голливуд снял фильм в 1965-м — с Теренсом Стэмпом и Сэмантой Эггар. Фаулз, судя по всему, воспринял это с олимпийским спокойствием.

«Женщина французского лейтенанта» — 1969 год, и вот тут уже открытое хулиганство. Роман написан как викторианский: туманный Лайм-Риджис, 1867 год, соответствующие нравы и тугие корсеты. И вдруг — посреди тринадцатой главы — появляется сам автор. Лично. Садится напротив и объявляет, что не знает, чем закончится история, потому что герои «обрели свободу». После чего предлагает две концовки. Обе полноценные, обе равноправные — выбирай сам. Редкий фокусник: показывает весь механизм — и при этом фокус всё равно получается. «Женщину» перевели на тридцать языков; в 1981-м сняли фильм с Мерил Стрип и Джереми Айронсом. Фаулз, говорят, остался доволен экранизацией — что для писателей редкость почти клинически подозрительная.

С 1965 года Фаулз жил в Лайм-Риджисе. Дорсетский городок на берегу Ла-Манша; знаменит своими юрскими окаменелостями, туристическим потоком и той самой каменной набережной Cobb — которую все узнают с обложки романа. Фаулз работал куратором местного музея, писал, избегал литературных вечеринок. Интервью давал редко и неохотно. Про «постмодернизм» его лучше было не спрашивать — от этого слова его, судя по немногочисленным высказываниям, слегка воротило. Что логично: когда делаешь вещи органично, последнее, что нужно, — это ярлык.

Влияние Фаулза на британскую прозу — из тех, что работают исподволь, не оставляя подписи. Он не основывал школ, не выращивал учеников с правом на цитирование. Но посмотрите на Макьюэна, Барнса, Свифта — и найдёте там его отпечатки. Игра с ненадёжным рассказчиком. Осознанная метатекстуальность как художественный инструмент, а не фокус для привлечения внимания. Многозначность финала как позиция, а не авторская лень. Всё это Фаулз делал раньше, когда другие ещё писали прямые линии с одним смыслом в конце и чистой совестью.

Личностью он был — ну, не подарком. Желчный, закрытый, с острым языком и полным отсутствием почтения к литературным авторитетам. Несколько инсультов в последние годы жизни; почти не писал. Умер в ноябре 2005-го, в своём доме в Лайм-Риджисе — неподалёку от той самой набережной, с которой его Сара Стонхем смотрит в серое море.

Семьдесят девять лет. Три великих романа. Ни одного лишнего слова о себе.

Сто лет со дня рождения — хороший повод перечитать. Не потому что «обязательная программа» или «признанная классика второй половины века». А потому что Фаулз умеет беспокоить — в том редком смысле, который отличает настоящую литературу от просто хорошей. После его книг долго смотришь в стену и думаешь о каком-то своём подвале. Или о своём острове. Или о двух концовках одной жизни — той, которую выбрал, и той, которую нет; которая тоже, может быть, правдивая.

1984 год. Белград. Милорад Павич сдаёт в издательство рукопись, которую там не знают как описать. Это не роман. Не справочник. Не энциклопедия. Это... словарь. Словарь о народе, который, возможно, вообще не существовал. И этот словарь издаётся в двух версиях — мужской и женской, — различающихся ровно одним абзацем. Одним. Абзацем. В котором содержится эротическая сцена. Издатели спорили. Критики в растерянности скрещивали руки. Читатели — те, кому повезло достать обе версии, — зачитывались, ища этот абзац, как иголку в стоге сена.

Вот так начинается «Хазарский словарь». С провокации. С литературного мошенничества в лучшем смысле слова.

Что вообще такое хазары? Реальный народ — тюркский каганат, существовавший с VII по X век где-то между Каспием и Чёрным морем. В какой-то момент — это исторический факт, не выдумка — хазарская элита массово приняла иудаизм. Почему? Как? Что за этим стояло? История молчит; источники скудны, противоречивы, написаны с трёх враждующих сторон. Павич взял этот исторический пробел и заполнил его так, как мог только он.

«Хазарский словарь» — это три словаря в одном. Христианские источники о хазарах. Исламские. Иудейские. Статьи в алфавитном порядке. Разные персонажи видят одни и те же события по-разному. Один и тот же человек в трёх словарях — три разных существа. Или один и тот же? Зависит от того, кому верить.

Стоп.

Именно здесь большинство читателей открывает книгу, листает три страницы — и кладёт обратно. Потому что это требует работы. Не того расслабленного скольжения взглядом по строчкам, которое мы называем «чтением». А настоящей работы: держать в голове три версии реальности одновременно, прыгать между статьями (да, как в настоящем словаре — книга прямо предлагает это делать нелинейно), переосмысливать то, что казалось понятым три абзаца назад. Павич не просто написал сложную книгу. Он написал книгу, которая физически меняет структуру чтения. Читаешь статью «Атех» — хазарская принцесса, толкователь снов, — потом прыгаешь к «Мокадасе аль-Асхар» в исламском разделе, и вдруг оказывается: это один человек? Разные? Сон в реальности или реальность во сне?

Мерзкий холодок под рёбрами. Вот это ощущение, которое дарит книга на второй час.

А теперь про две версии — потому что это не маркетинговый трюк, как можно подумать. Ну или не только трюк. Идея в том, что реальность существует в нескольких версиях одновременно, и ни одна не является «правильной». Ровно так же, как существуют три взаимоисключающих описания хазарского обращения в веру. Ровно так же, как ваша память о совместном ужине с другом отличается от его памяти о том же ужине — порой кардинально. Один недостающий абзац. Мужчина и женщина — разные существа, которые видят мир по-разному. Книга это воплощает буквально, физически, двумя изданиями. Это либо гениально, либо невыносимо претенциозно. Или и то и другое — скорее всего, и то и другое.

Персонажи у Павича — существа из другого измерения. Они ходят во снах, ловят других людей в чужих снах, могут быть убиты только если вы их видите во сне. Один из персонажей — Самуэль Коэн, еврейский торговец XVII века — встречает в своём сне персонажа из IX века. Ведут беседу. Нормальную беседу, ничего особенного. Потом выясняется: торговец проснулся мёртвым. Павич, знаете ли, предупреждает об этом прямо в предисловии — «Хазарский словарь» может быть опасен для читателя. В некотором роде. Это, разумеется, шутка. Но в этой шутке ровно столько серьёзности, чтобы вы на секунду задумались.

Теперь честно — минусы. Книга неровная. Есть разделы, которые читаются как живые, горят, тянут за собой; есть куски, где Павич явно устал или заигрался с собственной концепцией настолько, что потерял читателя. Некоторые статьи — шедевры на двух страницах. Некоторые — туманные упражнения в псевдоакадемическом стиле, которые нужно продираться, как сквозь густой кустарник. Нелинейность — сильная сторона книги — она же и ловушка: читаешь подряд — одно впечатление, прыгаешь по перекрёстным ссылкам — другое, читаешь хаотично — третье. Три разных книги из одного текста. Это прекрасно; это также означает, что никакие два читателя не прочли одну и ту же «Хазарский словарь». Минут двадцать — или сорок, кто считал — я просто смотрел на оглавление, пытаясь выстроить маршрут.

Итого. Читать или не читать?

Читать — если вам надоело, что книги ведут вас за руку. Если хочется текст, который уважает ваш интеллект до степени лёгкого хамства. Если не против потратить на одну книгу месяц и перечитать её снова.

Не читать — если вы сейчас устали. Если не тот период жизни для игр в прятки с автором. Если ждёте от чтения комфорта, а не интеллектуальной встряски; тогда возьмите что-нибудь другое и не мучайтесь.

В 1988 году вышло американское издание. New York Times назвал Павича «первым писателем XXI века» — в 1984-м, когда тот сдал рукопись. Иногда провидцы ходят в образе людей, которые пишут словари о несуществующих народах. Стоит иметь в виду.

Три конца. Один роман. И читатель, который до сих пор не уверен — какой выбрать.

31 марта 2026 года — ровно сто лет со дня рождения Джона Фаулза. Писателя, которого в Советском Союзе читали в самиздате, в Британии — с восторгом и лёгкой растерянностью, а в Голливуде — через Мерил Стрип в тёмном пальто на ветру. Три книги, три прорыва, один человек с садом у моря. Слишком тихий для иконы. Слишком умный, чтобы быть удобным.

Начнём с «Коллекционера». 1963 год. Молодой клерк — неприметный, педантичный, немного странный — выигрывает в лотерею крупную сумму и похищает девушку. Держит её в подвале загородного дома. Не насилует — ухаживает. Как за бабочкой в коллекции. И ведёт дневник: аккуратный, методичный, жуткий именно своей нормальностью. Потом слово берёт она. Её записи — другой мир, другой язык, другая температура воздуха. Фаулз придумал эту структуру потому, что сам чувствовал себя коллекционером — тем, кто смотрит на жизнь через стекло. Аутсайдером. Фредерик Клегг — не монстр из триллера; это диагноз целому классу людей, которые умеют желать, но не умеют любить. В год выхода книга попала в списки бестселлеров по обе стороны Атлантики. Голливуд немедленно купил права.

До первого романа был остров. Греческий. Спецес. Фаулз работал там учителем английского в конце 1950-х — не то ссылка, не то откровение — и именно там написал первый черновик «Волхва». Сюжет читается как шутка: молодой англичанин работает учителем на греческом острове (ничего не напоминает?) и попадает в орбиту загадочного старика-миллионера. Тот устраивает у себя в имении театральные представления — живые, с актёрами, масками и двойным дном. Реальное или выдуманное — не ясно. Любовь или манипуляция — совсем не ясно. Роман выходил дважды: в 1965-м и в 1977-м, в полностью переработанной редакции. Фаулз переписал уже опубликованный и признанный роман — потому что знал: он мог быть лучше. Это либо мания, либо честность. Он считал — второе.

Ладно. Три конца. Надо объяснить.

«Женщина французского лейтенанта» — 1969 год. Лайм-Риджис, викторианская Англия, туман, чопорность и женщина с репутацией. Молодой джентльмен Чарльз влюбляется в таинственную Сару — против всех правил своего класса и своей эпохи. Казалось бы, исторический роман. Красивый. Немного грустный. Но посреди повествования в вагоне поезда вдруг появляется сам автор — буквально, как пассажир — и объясняет: его персонажи свободны, он не контролирует их поступки. После чего даёт три финала. Три. Один — условно счастливый. Один — горький. Третий — вообще непонятно что. Попробуй такое провернуть сегодня — разнесут в пух. В 1969-м критики написали «гений». В 1981-м фильм с Мерил Стрип и Джереми Айронсом собрал пять номинаций на национальную кинопремию. Фаулзу было всё равно: к тому времени он переехал в Лайм-Риджис и разводил деревья.

Сад — это важно. После головокружительного успеха 1969 года Фаулз начал медленно исчезать из литературной жизни. Не из жизни — из литературной. Отказывался от интервью. Не ездил на фестивали. Отвечал на письма читателей, когда хотел. В 1988-м перенёс инсульт — и это окончательно замедлило темп. Последним большим романом стал «Дэниел Мартин» (1977) — толстый, амбициозный, немного занудный; такой, каким и должен быть роман про стареющего сценариста. Потом — эссе, дневники, тишина.

Дневники — отдельный разговор. Посмертно опубликованные, они оказались откровеннее любого интервью. Там нет литературных поз. Там — неуверенность в таланте, раздражение на критиков, нежность к жене Элизабет, злость на самого себя. «Я трачу дни впустую. Пишу плохо. Снова плохо». Это писал человек, которого называли одним из лучших прозаиков Британии. Что-то дёргается в груди, когда это читаешь — как рыба на крючке.

Что он изменил — если честно, без академической мишуры? Фаулз доказал, что серьёзная литература может быть читаемой. «Волхв» — интеллектуальный триллер. «Коллекционер» — хоррор с философским дном. «Женщина французского лейтенанта» — мелодрама с постмодернистским движком под капотом. Он ввёл в массовый роман приём, который до него был уделом экспериментаторов: автор как персонаж, текст как игра, читатель как соучастник. И сделал это так органично, что многие читатели даже не заметили, как их втянули. Барнс, Макьюэн, Исигуро стоят на том же причале — только лет на двадцать позже. Он первый туда вышел.

5 ноября 2005 года Джон Фаулз умер в Лайм-Риджисе. В доме у моря. Ему было 79. В некрологах писали «великий романист». В интернете кто-то написал: «А кто это вообще?»

Сто лет — хорошая дата, чтобы ответить на этот вопрос. Не для тех, кто давно читал. Для тех, кто не читал — и теперь, возможно, пойдёт. Начните с «Коллекционера»: он короткий и бьёт под дых. Потом «Волхв», если любите головоломки. Потом «Женщину французского лейтенанта» с тремя финалами. Выберите тот, что ближе. Фаулз именно это и задумал — что вы будете выбирать. И что будете думать об этом выборе ещё долго после последней страницы.

Начнём честно. Я взял эту книгу потому, что она выглядела как пособие по сумасшествию.

Текст, напечатанный вверх ногами. Страницы с одним словом посередине пустого листа. Сноски внутри сносок внутри сносок — примерно как матрёшка, только если бы её делал человек после трёх суток без сна. «Дом листьев» Марка З. Данелевски вышел в 2000 году, и с тех пор интернет не может договориться: это шедевр постмодернизма или самая дорогостоящая шутка в истории литературы? Форумы за двадцать лет накопили тонны версий, теорий и осколков личных кризисов читателей, которые книгу дочитали.

Ладно, по порядку.

Синопсис звучит как питч для слэшера категории Б: молодая семья въезжает в дом в Вирджинии и обнаруживает, что внутри он больше, чем снаружи. Измеряют рулеткой — не сходится. Снимают документальный фильм. Находят внутри коридор, которого не должно существовать. Спускаются. Дальше — темнота и вещи, о которых лучше не думать перед сном. Всё. Нет, стоп — это только один из трёх слоёв повествования.

Потому что Данелевски, человек с явно нездоровой тягой к усложнению, построил книгу как матрёшку из текстов. Снаружи — Джонни Труэнт, наркоман и бездомный, который находит рукопись мёртвого старика по имени Зампано. Зампано при жизни писал академический анализ несуществующего документального фильма о семье Нэвидсон. А сам фильм... его нет. Никакого фильма не существует. Зампано цитирует критиков, которые его разбирали, — но эти критики тоже выдуманы. Ссылки на книги, которых нет. Эссе о фильме, которого нет. Научный аппарат, выстроенный вокруг пустоты.

Это либо гениально. Либо невыносимо.

Я склоняюсь к первому варианту, хотя несколько раз хотел швырнуть книгу в стену — не из злости, а из того специфического ощущения, когда не можешь понять, тебя разыгрывают или нет. Данелевски работал над ней десять лет. Сначала распространял главы по интернету бесплатно, в конце девяностых, — и это в то время, когда у половины читателей не было стабильного соединения. Книга расходилась как вирус. Люди на форумах описывали приступы паники при чтении. Один тип написал, что после определённой главы у него несколько ночей не получалось спать — не из-за страха, а потому что мозг не мог «закрыть» какую-то мысль.

Я понял, о чём он. Есть там один момент — не расскажу какой — когда текст вдруг становится совсем тихим. После ста пятидесяти страниц хаоса и шума одна глава состоит почти из пустоты. Несколько строк на странице. Белое поле вокруг. И это молчание давит сильнее, чем всё предыдущее. Что-то в груди дёргается — не «сжимается», нет, именно дёргается, неловко, как будто тебя поймали врасплох посреди собственного страха.

Теперь — почему это важно исторически, а не просто как читательский опыт.

В 2000 году никакого «нарративного хоррора» как жанра ещё особо не было. Крипипаста появится позже. SCP Foundation появится позже. «Дом листьев» вышел раньше всего этого и, по сути, задал правила игры: страшно не потому, что монстр; страшно потому, что что-то не сходится в базовой математике реальности. Дом больше внутри, чем снаружи — один факт, одно несоответствие, и весь привычный мир начинает немного шататься. Данелевски нашёл архетипический ужас современного человека: не зубы, не кровь — а нарушение геометрии. Комната не той площади. Коридор не той длины. Мерзкий холодок под рёбрами от цифр, которые не совпадают.

Плохие новости.

Первые сто страниц читаются тяжело. Сноски реально мешают — ты читаешь абзац, потом ныряешь вниз страницы за ссылкой, потом возвращаешься и забываешь, где был. Данелевски намеренно строит дезориентацию, это часть замысла, но в моменте это раздражает примерно как разговор с человеком, который постоянно перебивает себя самого. Ещё: история Джонни Труэнта — наркомана с дневником — субъективно слабее основного нарратива. Его монологи затянуты, а философствования временами напоминают студенческий эссе в четыре утра. Но, знаете, три страницы Труэнтовского бреда в три часа ночи читаются с особым привкусом — почти сочувствуешь.

Стоит ли читать?

Да. Но с условиями. Если вы хотите быстро узнать, чем кончается — не читайте, вам не понравится. Если вы ждёте нормального хоррора с монстром и финальным твистом — не читайте, это не то. Если вас раздражает, когда книга ставит вопросы без ответов — точно не читайте, здесь ответов почти нет.

Но если вам когда-нибудь было интересно, как выглядит страх в виде чистой архитектуры — как пространство само по себе становится угрозой без какой-либо внятной причины — тогда читайте. Можете взять с собой линейку. Данелевски, говорят, проверял, чтобы коридор в книге всегда был чуть длиннее, чем это возможно геометрически. Мелочь. Но именно такие мелочи и не дают спать.

Тишина.

А потом — снова тишина, только другого сорта.

Тридцать первого марта 1926 года в английском Лей-он-Си — городке, про который никто не знает и знать не обязан — родился человек, который потом тихонько уедет на край обрыва над Ла-Маншем и будет там сидеть, собирать ракушки, ухаживать за садом и писать романы, от которых у читателей, мягко говоря, едет крыша. Джон Фаулз. Сто лет.

Юбилей.

Можно сказать: круглая дата, повод вспомнить. Но Фаулз презирал круглые даты — как, впрочем, и почти всё остальное, включая Лондон, светские вечеринки, журналистов с диктофонами и собственную знаменитость. Он был человеком неудобным. Человеком, который однажды написал роман с тремя разными концовками — потому что так честнее. Потому что жизнь не кончается одинаково ни для кого.

Начнём с «Коллекционера». 1963 год, дебютный роман — и сразу удар под дых. Молодой клерк Фредерик Клегг коллекционирует бабочек. Уже неприятно. Потом он похищает девушку — студентку художественного колледжа, Миранду — и держит её в подвале загородного дома. Не насилует, нет. Он её любит. Вот в чём вся гадость: любит по-своему, по-коллекционерски, как редкий экземпляр под стеклом. Книга разошлась тиражом в миллион копий. Альфред Хичкок, говорят, был в восторге. Что само по себе диагноз.

Роман написан от двух лиц: сначала Клегг деловито объясняет, как он «всё устроил» — спокойно, без особых эмоций, аж мерзость берёт. Потом — дневник Миранды. И тут читатель вдруг понимает, что всё это время смотрел на ситуацию глазами маньяка; что Фаулз его подловил; что это было намеренно с самой первой страницы. Вот так знакомство.

«Маг» — другой. Совсем.

Николас Эрфе, молодой англичанин с завышенным самомнением (Фаулз таких не жаловал, хотя сам, по всей видимости, таким и был — или нет, кто разберёт), едет учителем на греческий остров Фраксос. Там он встречает загадочного миллионера Кончиса, и начинается такое... в общем, попробуйте объяснить «Мага» кому-нибудь на вечеринке. Получится либо скучно, либо вас примут за сумасшедшего. Роман — это лабиринт внутри лабиринта, театр внутри театра, реальность, которая каждые полчаса выдёргивает коврик из-под ног. Фаулз написал его в 1965-м, потом в 1977-м переписал — признав первую версию недостаточно хорошей. Редкий случай, когда автор прав насчёт собственной книги.

Но главное — «Женщина французского лейтенанта». 1969 год. Викторианская Англия, волнолом в Лайм-Реджисе, женщина в тёмном плаще стоит на самом краю волнолома и смотрит в море. Сара Вудраф. Падшая, как говорили тогда. Странная, как говорили все. Опасная — как понимает читатель постепенно.

Роман блестящий и умный одновременно — что не всегда одно и то же. Фаулз пишет викторианскую историю, но сам при этом стоит рядом с читателем в 1969-м и периодически подмигивает: «Мы-то с вами понимаем, как это устроено». Автор врывается в повествование, разрушает четвёртую стену — задолго до того, как это стало модным приёмом. И потом — три концовки. Счастливая. Несчастливая. И третья — та, которую Фаулз считал настоящей. Читатель выбирает. Или не выбирает — и злится на автора. Фаулз, судя по всему, этому радовался.

Мерил Стрип и Джереми Айронс сыграли в экранизации 1981-го. Сценарий — Гарольд Пинтер. Красиво получилось, ничего не скажешь. Но книга лучше. Всегда книга лучше, когда там три финала и автор смотрит на тебя из-за угла.

Что за человек был Фаулз? Сложный — это мягко. После оглушительного успеха «Коллекционера» и «Мага» он купил дом в Лайм-Реджисе — том самом городке, где разворачивается действие «Женщины французского лейтенанта» — и там прожил почти сорок лет. Отказывался от интервью. Писал медленно. Любил сад и натуралистику. Иногда всё же соглашался поговорить — и тогда говорил что-нибудь такое, отчего журналисты потом долго молчали, спрашивая себя: это он серьёзно? Например: что не уважает читателей, которые хотят от книги готовых ответов.

Его три главных романа до сих пор переиздаются. Студенты пишут по ним диссертации. Феминистки спорят о Саре Вудраф — свободная ли она женщина или очередная мужская фантазия о загадочности. Психологи цитируют «Коллекционера» в контексте синдрома Стокгольма — хотя у Миранды никакого синдрома нет, и это важно. Философы видят в «Маге» разговор о свободе воли. И все они, в общем, правы — и все немного мимо.

Потому что Фаулз писал не про идеи. Он писал про то, как человек попадает в ловушку — и не замечает. Ловушка может быть подвалом с бабочками под стеклом. Может быть греческим островом с непрекращающимся театром. Может быть викторианскими приличиями, которые душат хуже любого корсета. Или — и это самое неприятное — собственной головой, в которой давно всё решено и нарратив выстроен, а ты ходишь по кругу и думаешь, что исследуешь.

Сто лет. Хорошая цифра. Фаулз бы поморщился — и написал бы три варианта того, как именно он поморщился.

Тридцать первого марта — ровно сто лет со дня рождения Джона Фаулза. Родился в Лей-он-Си, приморском городке в Эссексе — таком скучном, что само название звучит извинительно. Городок. Море. Мальчик. Всё это потом станет сырьём для книг, которые до сих пор не отпускают.

«Коллекционер» — его дебютный роман, 1963 год — стал любимым чтением реальных маньяков. Не метафорически. Буквально: Леонард Лейк, калифорнийский серийный убийца, держал потрёпанный экземпляр рядом с клеткой для жертв. Чарльз Нг — тоже читал. Фаулз знал об этом. Молчал. Потому что автор за своих читателей не отвечает — или всё-таки отвечает? Этот вопрос он, судя по редким интервью, так до конца жизни и не решил для себя. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что остаётся после таких знаний.

Что вообще происходит в «Коллекционере»? Клерк Фредерик Клегг выигрывает в лотерею кучу денег, покупает загородный дом с подвалом и похищает девушку, которая ему нравится. Студентку. Художницу. Он её не насилует — он её коллекционирует. Как бабочек; у него и правда есть энтомологическая коллекция, и Фаулз это придумал далеко не случайно. История рассказана дважды: сначала голос Клегга — вежливый, почти обиженный, — потом дневник жертвы. И вот тут удар под дых: читатель понимает, что Клегг не монстр в привычном смысле. Он хуже. Пустой. Как резервуар без воды — и именно поэтому страшный. Зло без мотива страшнее зла со смыслом; Фаулз это понял раньше всех.

Интеллигентская Британия в шоке сидела.

Деньги от «Коллекционера» дали Фаулзу главное — время. И он написал «Волхва». Роман вышел в 1966-м, потом автор его сам переработал в 1977-м: был недоволен собой, что уже говорит кое-что о характере. Действие — греческий остров Спецес; Фаулз там действительно преподавал английский, там познакомился с будущей женой Элизабет, там и придумал всю эту историю. Английский учитель Николас попадает в психологическую игру, которую устраивает загадочный богач Кончис: театральные постановки прямо в жизни, подставные актёры, мистификации слоями — реальность расслаивается под ногами. Читатель чувствует себя так же, как герой. Вроде разобрался — и снова нет, снова ничего не понятно. Фаулз говорил: книга задумана без окончательного ответа. «Волхв» — роман-головоломка с намеренно убранной последней деталью.

Студенты любят такое. Профессора — через раз, примерно.

Главная книга — «Женщина французского лейтенанта», 1969 год. Вот где настоящий фокус. Викторианская Англия, портовый Лайм-Реджис — тот самый городок, где Фаулз потом и прожил большую часть взрослой жизни, почти затворником. Сара Вудрафф стоит на молу в шторм и смотрит в море. Вокруг — слухи, позор, история о каком-то французском офицере. Чарльз Смитсон, вполне благовоспитанный джентльмен с правильной невестой, влюбляется — и это его губит. А потом Фаулз делает то, что тогда казалось почти нахальством: предлагает три возможных концовки. Три. И прямо в тексте выходит как нарратор-персонаж — да, вот так, в ткань викторианского романа — и говорит: я не знаю, чем это закончится, я сам решаю прямо сейчас. Четвёртая стена снесена с хрустом, щепки в стороны.

Сейчас этим никого не удивишь — постмодернизм стал учебниковым. Но в 1969-м метафикция в массовом романе была заявлением. Роман продавался тиражами, которые академические критики не прощают: слишком хорошо, слишком популярно — значит, подозрительно. В 1981-м вышел фильм: Мерил Стрип, Джереми Айронс, режиссёр Карел Рейш, сценарий писал Гарольд Пинтер — не абы кто. Мерил номинировалась на «Оскар». Достаточно.

А сам Фаулз жил в доме над обрывом в Лайм-Реджисе — там, где гуляла его Сара, — и журналистов не жаловал. Редко выходил. Много читал. Переводил с французского — Перро, Клерисо. Дальнейшие романы вышли, были уважаемы, некоторые любимы. Но три первых — вот что зацепило намертво. Три удара, три попадания.

Влияние. Иэн Макьюэн называл Фаулза важным — в разных интервью, без нажима. Салман Рушди тоже. «Постмодернизм с человеческим нутром» — вот как это можно сформулировать; сам Фаулз от ярлыков морщился, считал себя прежде всего экзистенциалистом: Сартр, Камю, свобода как тяжесть, а не подарок. Это буквально встроено в каждый его текст — особенно в «Волхве», где свобода выбора оборачивается таким ужасом, что начинаешь завидовать тем, у кого выбора нет. Минут пять думаешь об этом. Или десять. Или всю дорогу домой.

Умер в ноябре 2005-го. Семьдесят девять лет. Тихо, в Лайм-Реджисе.

Сто лет — хороший повод прочитать. Или перечитать — «Коллекционер» до сих пор бьёт под дых с первых страниц; «Волхв» не отпускает неделю после финала; Сара Вудрафф, стоящая на молу в шторм, — один из самых живых женских образов в английской литературе XX века. Живее многих реальных людей, честно говоря.

Три книги. И тишина. И сто лет.

Начнём честно. Первые двадцать страниц «Хазарского словаря» Милорада Павича я лежал с книгой на животе и думал: меня разводят. Причём элегантно — с улыбкой, с академическим антуражем, со сносками, ссылками и псевдонаучными предисловиями. Книга делала вид, что она словарь — настоящий словарь, с буквами, статьями и перекрёстными ссылками типа «см. также: АДАМ КАДМОН». Я листал её так, как листают инструкцию к холодильнику — с раздражением и смутным подозрением, что где-то меня надули.

Издевательство? Или гениальность? Хороший вопрос.

Итак, факты. 1984 год, Белград. Сербский писатель Милорад Павич выпускает роман примерно в 100 000 слов — в форме лексикона. Три раздела: христианский, исламский, еврейский. Каждый описывает один и тот же исторический эпизод: хазары — полукочевой народ, правивший огромными степями между Каспием и Чёрным морем в VII–X веках, якобы устроили религиозные дебаты и решили принять одну из трёх монотеистических религий. Что именно случилось — неизвестно. То есть известно, но все три стороны помнят по-разному. И каждая считает себя правой.

Звучит как учебник истории, да? Подождите.

Потому что внутри этого квазинаучного аппарата живут три детектива, которые охотятся друг за другом через несколько столетий. Живёт женщина, умирающая каждый раз, когда её муж принимает ванну. Есть охотник за снами — Коэн, который умеет вычитывать из чужих сновидений послания Адама, первого человека, разорванного на куски и рассеянного по всем живым существам. Священники, чьи тела после смерти становятся письмами — буквально, физически становятся. Ещё сотня других персонажей, существующих внутри словарных статей, как насекомые в янтаре.

Вот здесь и понимаешь: это не издевательство. Это — что-то другое. Мерцающее. Немного тревожное.

Технически роман можно читать в любом порядке. Открыл на статье «МОКАДАСА АЛЬ-САФЕР» — читай. Перешёл по ссылке к «БРАНКОВИЧ» — пожалуйста. Сам Павич писал, что у книги нет правильного начала или конца; каждый читатель составит свой роман из одного и того же материала. Красивая идея. На практике — мозг всё равно ищет линейную нить и немного паникует, когда не находит. Привыкаешь — но не сразу.

Отдельного разговора заслуживает следующее. Существуют две версии книги — мужская и женская. Они отличаются ровно одним абзацем. Одним! Павич дразнит читателя: купи обе, найди разницу. Игра? Безусловно. Но игра, в которой правила устанавливает автор, а читатель только думает, что выбирает; а это, согласитесь, мерзковатая позиция. Осознание этой ловушки приходит где-то на третий день чтения — и с ним приходит странный, почти восхищённый ужас.

Что касается языка — переводчик Лариса Савельева сделала невозможное. Фразы тяжёлые, золотые, иногда нарочно неуклюжие — как бы из средневековых хроник. «Он нёс свою смерть, как нищий несёт миску — выставив вперёд, чтобы все видели». Это из книги. Дословно. Попробуй написать лучше.

Теперь честно о недостатках. Читать «Хазарский словарь» тяжело — физически и умственно. Книга не даёт расслабиться ни на минуту — это не «Гарри Поттер» и даже не «Имя розы». Это работа. Причём работа без очевидного вознаграждения в конце: финала как такового нет, катарсиса в привычном смысле тоже. Часть читателей — будем честны — бросает на середине и чувствует себя обманутыми. Их можно понять. Если вас не интересуют богословские споры, средневековая мистика и охотники за снами — вам будет скучно. Книга не интересуется вашими предпочтениями. Она существует сама по себе, и вопрос «а можно без этого?» её не предусмотрен.

Но вот в чём штука. Через неделю после того, как закрыл последнюю страницу — или что там считается последней страницей у словаря — я поймал себя на мыслях об этой книге в совершенно неожиданных местах. В метро. В очереди в магазине. Посреди рабочего совещания, что немного неловко, но факт. И вот это — ответ на вопрос «стоит ли читать?».

Если вы хотите книгу, которая оставит в голове не сюжет и не имена — а какой-то образ, какой-то способ думать о времени и памяти и о том, как одно событие существует сразу в нескольких несовместимых версиях, — «Хазарский словарь» это даст. Не сразу. Не легко. Зато надолго.

Вердикт: читайте. Но не в отпуске и не перед сном. Выберите две недели, когда голова свежая, и погружайтесь. А мужскую или женскую версию купить — решайте сами. Или купите обе и сравните тот самый абзац. Павич бы одобрил — и, скорее всего, уже смеётся где-то оттуда.