Лента контента

Эту книгу издали дважды. Нарочно. С разными страницами внутри.

Милорад Павич — сербский писатель, которого западные критики в восьмидесятых упорно сравнивали с Борхесом и Кальвино, произнося эти имена с видом людей, которые очень хотят казаться умными — опубликовал в 1984 году нечто, что официально именовалось романом-лексиконом. На деле это была ловушка. Красиво упакованная, абсолютно умышленная ловушка для читателя, который думал, что взял книгу, а взял кроличью нору без плана эвакуации. Книге сорок лет. Она до сих пор ловит.

Итак: «Хазарский словарь» — это три книги под одной обложкой. Три словаря: христианский, исламский, иудейский. Каждый описывает одни и те же события — обращение хазарского народа в одну из авраамических религий где-то в VIII–IX веке — со своей точки зрения. Берёшь статью об одном персонаже в христианском томе, находишь его же в иудейском — и обнаруживаешь, что это два разных человека. Которые, возможно, одно и то же существо. Или нет. Это не опечатка. Так задумано.

Хазары, кстати, существовали на самом деле. Тюркский народ, контролировавший торговые пути между Каспием и Чёрным морем с VII по X век. Их хаган действительно провёл диспут: пригласил представителей трёх религий, выслушал аргументы и сделал выбор. Какой — история не сохранила. Вот в эту дыру в исторических записях Павич и засунул три тома выдуманной правды, завёрнутой в академический формат. Гениально это или издевательство — решайте сами. По мне — оба варианта одновременно, и именно поэтому книга интересна.

Теперь про скандал с двумя версиями — потому что без этого не понять масштаб хулиганства. Книга вышла в мужском и женском варианте. Отличаются буквально несколькими абзацами в одной статье. Содержательно — почти ничего. Символически — Павич говорит: один и тот же текст читается по-разному в зависимости от того, кто его держит. Издатель продал одну историю дважды, покупатели были в восторге, и никто не требовал возврата денег. Это либо маркетинговый гений, либо философское высказывание о природе восприятия. Скорее всего — и то, и другое, и автор это отлично знал.

Как это читать — вот вопрос, на который Павич отвечает в предисловии с невозмутимостью человека, подложившего бомбу под стул и интересующегося, удобно ли вам сидеть. Можно в любом порядке. С любой статьи. Как настоящий словарь — открывая на нужном имени. Или как роман — если вам нравится боль. Попробуйте оба варианта. Первый: открываешь наугад, читаешь три абзаца про демона Адама Кадмона, закрываешь книгу, идёшь пить чай и думаешь «что это вообще было, зачем я». Второй: честно читаешь с первой страницы, добираешься до середины, обнаруживаешь, что уже не помнишь, кто такая принцесса Атех, возвращаешься назад и путаешься окончательно. Хорошая новость: в этом и суть. Запутаться у Павича — значит читать правильно.

Язык у него странный. Не плохой — именно странный, в хорошем смысле. Его образы приходят оттуда, откуда не ждёшь: не «время остановилось», не «в груди потеплело» — а что-то вроде «время двигалось у него как объеденная кость: никуда, но с хрустом». Я пересказываю приблизительно, точность не гарантирую; интонацию передаю верно. Павич не пользовался готовыми конструкциями — вытачивал свои. Иногда абзац застревал в голове на неделю. Иногда перечитывал трижды, думал «может, перевод виноват?» — и шёл дальше. Кстати, на русский переводила Лариса Савельева и перевела хорошо; а это, учитывая сложность оригинала, само по себе маленький подвиг. Статьи словарей пересекаются: в одном упомянут персонаж, о котором подробнее в другом. Автор даёт сноски «см. также». Вы листаете туда-сюда. Некоторые статьи настолько насыщены, что тянут на отдельный рассказ — «Принцесса Атех», «Самуэль Коэн», «Иоанн Дамаскин». Каждый мог бы стать героем романа на четыреста страниц. Павич отдал им по три-четыре страницы и пошёл дальше. Это либо авторская скупость, либо глубокое доверие к читателю. Наверное, второе. Нет, точно второе.

Стоит ли читать? Честно: зависит от того, что вы ищете. Если нужна история с началом, серединой и концом — нет. Возьмите Дюма, он не подведёт, и никакого стыда в этом нет. Если вам нравятся тексты, где каждый следующий фрагмент переписывает смысл предыдущего — да. Если вы из тех, кому нравится держать в руках книгу, которую не до конца понимаешь, но чувствуешь — внутри что-то есть, что-то важное, может и не для всех, но точно для тебя — тогда однозначно да. Таких книг мало. Этой сорок лет, и она не устарела ни на страницу.

Павич умер в 2009 году. Написал ещё много: «Пейзаж, нарисованный чаем», «Последнюю любовь в Константинополе», «Внутреннюю сторону ветра» — всё достойно. Но «Хазарский словарь» остался главным. Тем, с чего начинают разговор о нём, когда хотят проверить, читал ли ты что-то кроме обязательной программы. Не читал? Теперь знаешь, что делать. Читал? Перечитай. С другой статьи. В другой версии. Это другая книга — обещаю.

Сто лет. Это много для человека — и почти ничего для писателя, если книги живут.

Через пять дней — тридцать первого марта — исполнится ровно сто лет со дня рождения Джона Роберта Фаулза. Родился он в скучном британском Ли-он-Си — городке на устье Темзы, про который нечего сказать, кроме того, что в нём ничего особенного не происходит и никогда не происходило. Мальчик из семьи страхового агента. Образцовая British boyhood: школа Bedford, потом Оксфорд, французская литература, приличная компания — всё шло по плану. По унылому, безупречному плану человека, которому уготовано стать уважаемым преподавателем или, на худой конец, скучным редактором с кипой рукописей на подоконнике.

Греция всё испортила.

С 1951 по 1953 год Фаулз работал учителем английского на острове Спеце. Маленький, жаркий, бело-синий остров в Сароническом заливе — место, куда нормальные люди приезжают на недельку и уезжают с загаром. Фаулз уехал с романом. Точнее — с идеей романа, которую потом переписывал двадцать лет. «Волхв» (The Magus) вышел в 1965-м и сразу поставил читателей в тупик: молодой британец Николас Эрфе приезжает преподавать на греческий остров, знакомится с загадочным Морисом Кончисом — и постепенно понимает, что вся жизнь вокруг него — театр. Чей спектакль? Зачем? Что это вообще значит? Фаулз ответов не давал. Совсем. В 1977-м он переиздал роман с поправками — и публично признал, что прежняя версия была хуже. Редчайший случай честности в литературном мире, где все и всегда убеждены, что их первая интуиция — лучшая.

Но начинать Фаулза, пожалуй, стоит с «Коллекционера» (1963) — потому что это удар. Тихий, точный, без замаха. Фредерик Клегг: невзрачный клерк, любитель бабочек, выиграл в лотерею. Купил загородный дом. Решил поймать студентку-художницу Миранду Грей и держать её в подвале — как редкий экспонат в коллекции. Никаких ножей, никакой истерики. Просто человек с садком и ключом, который искренне уверен, что любит свою пленницу; что рано или поздно она ответит взаимностью; что всё это — ради её же блага. Мерзкая, стерильная рациональность его внутреннего монолога работала на читателей, как холодный душ в четыре утра. Хочется оттолкнуть книгу — и не можешь. Уже поздно.

Книга стала бестселлером. Голливуд снял фильм в 1965-м — с Теренсом Стэмпом и Сэмантой Эггар. Фаулз, судя по всему, воспринял это с олимпийским спокойствием.

«Женщина французского лейтенанта» — 1969 год, и вот тут уже открытое хулиганство. Роман написан как викторианский: туманный Лайм-Риджис, 1867 год, соответствующие нравы и тугие корсеты. И вдруг — посреди тринадцатой главы — появляется сам автор. Лично. Садится напротив и объявляет, что не знает, чем закончится история, потому что герои «обрели свободу». После чего предлагает две концовки. Обе полноценные, обе равноправные — выбирай сам. Редкий фокусник: показывает весь механизм — и при этом фокус всё равно получается. «Женщину» перевели на тридцать языков; в 1981-м сняли фильм с Мерил Стрип и Джереми Айронсом. Фаулз, говорят, остался доволен экранизацией — что для писателей редкость почти клинически подозрительная.

С 1965 года Фаулз жил в Лайм-Риджисе. Дорсетский городок на берегу Ла-Манша; знаменит своими юрскими окаменелостями, туристическим потоком и той самой каменной набережной Cobb — которую все узнают с обложки романа. Фаулз работал куратором местного музея, писал, избегал литературных вечеринок. Интервью давал редко и неохотно. Про «постмодернизм» его лучше было не спрашивать — от этого слова его, судя по немногочисленным высказываниям, слегка воротило. Что логично: когда делаешь вещи органично, последнее, что нужно, — это ярлык.

Влияние Фаулза на британскую прозу — из тех, что работают исподволь, не оставляя подписи. Он не основывал школ, не выращивал учеников с правом на цитирование. Но посмотрите на Макьюэна, Барнса, Свифта — и найдёте там его отпечатки. Игра с ненадёжным рассказчиком. Осознанная метатекстуальность как художественный инструмент, а не фокус для привлечения внимания. Многозначность финала как позиция, а не авторская лень. Всё это Фаулз делал раньше, когда другие ещё писали прямые линии с одним смыслом в конце и чистой совестью.

Личностью он был — ну, не подарком. Желчный, закрытый, с острым языком и полным отсутствием почтения к литературным авторитетам. Несколько инсультов в последние годы жизни; почти не писал. Умер в ноябре 2005-го, в своём доме в Лайм-Риджисе — неподалёку от той самой набережной, с которой его Сара Стонхем смотрит в серое море.

Семьдесят девять лет. Три великих романа. Ни одного лишнего слова о себе.

Сто лет со дня рождения — хороший повод перечитать. Не потому что «обязательная программа» или «признанная классика второй половины века». А потому что Фаулз умеет беспокоить — в том редком смысле, который отличает настоящую литературу от просто хорошей. После его книг долго смотришь в стену и думаешь о каком-то своём подвале. Или о своём острове. Или о двух концовках одной жизни — той, которую выбрал, и той, которую нет; которая тоже, может быть, правдивая.

Тридцать первого марта — ровно сто лет со дня рождения Джона Фаулза. Родился в Лей-он-Си, приморском городке в Эссексе — таком скучном, что само название звучит извинительно. Городок. Море. Мальчик. Всё это потом станет сырьём для книг, которые до сих пор не отпускают.

«Коллекционер» — его дебютный роман, 1963 год — стал любимым чтением реальных маньяков. Не метафорически. Буквально: Леонард Лейк, калифорнийский серийный убийца, держал потрёпанный экземпляр рядом с клеткой для жертв. Чарльз Нг — тоже читал. Фаулз знал об этом. Молчал. Потому что автор за своих читателей не отвечает — или всё-таки отвечает? Этот вопрос он, судя по редким интервью, так до конца жизни и не решил для себя. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что остаётся после таких знаний.

Что вообще происходит в «Коллекционере»? Клерк Фредерик Клегг выигрывает в лотерею кучу денег, покупает загородный дом с подвалом и похищает девушку, которая ему нравится. Студентку. Художницу. Он её не насилует — он её коллекционирует. Как бабочек; у него и правда есть энтомологическая коллекция, и Фаулз это придумал далеко не случайно. История рассказана дважды: сначала голос Клегга — вежливый, почти обиженный, — потом дневник жертвы. И вот тут удар под дых: читатель понимает, что Клегг не монстр в привычном смысле. Он хуже. Пустой. Как резервуар без воды — и именно поэтому страшный. Зло без мотива страшнее зла со смыслом; Фаулз это понял раньше всех.

Интеллигентская Британия в шоке сидела.

Деньги от «Коллекционера» дали Фаулзу главное — время. И он написал «Волхва». Роман вышел в 1966-м, потом автор его сам переработал в 1977-м: был недоволен собой, что уже говорит кое-что о характере. Действие — греческий остров Спецес; Фаулз там действительно преподавал английский, там познакомился с будущей женой Элизабет, там и придумал всю эту историю. Английский учитель Николас попадает в психологическую игру, которую устраивает загадочный богач Кончис: театральные постановки прямо в жизни, подставные актёры, мистификации слоями — реальность расслаивается под ногами. Читатель чувствует себя так же, как герой. Вроде разобрался — и снова нет, снова ничего не понятно. Фаулз говорил: книга задумана без окончательного ответа. «Волхв» — роман-головоломка с намеренно убранной последней деталью.

Студенты любят такое. Профессора — через раз, примерно.

Главная книга — «Женщина французского лейтенанта», 1969 год. Вот где настоящий фокус. Викторианская Англия, портовый Лайм-Реджис — тот самый городок, где Фаулз потом и прожил большую часть взрослой жизни, почти затворником. Сара Вудрафф стоит на молу в шторм и смотрит в море. Вокруг — слухи, позор, история о каком-то французском офицере. Чарльз Смитсон, вполне благовоспитанный джентльмен с правильной невестой, влюбляется — и это его губит. А потом Фаулз делает то, что тогда казалось почти нахальством: предлагает три возможных концовки. Три. И прямо в тексте выходит как нарратор-персонаж — да, вот так, в ткань викторианского романа — и говорит: я не знаю, чем это закончится, я сам решаю прямо сейчас. Четвёртая стена снесена с хрустом, щепки в стороны.

Сейчас этим никого не удивишь — постмодернизм стал учебниковым. Но в 1969-м метафикция в массовом романе была заявлением. Роман продавался тиражами, которые академические критики не прощают: слишком хорошо, слишком популярно — значит, подозрительно. В 1981-м вышел фильм: Мерил Стрип, Джереми Айронс, режиссёр Карел Рейш, сценарий писал Гарольд Пинтер — не абы кто. Мерил номинировалась на «Оскар». Достаточно.

А сам Фаулз жил в доме над обрывом в Лайм-Реджисе — там, где гуляла его Сара, — и журналистов не жаловал. Редко выходил. Много читал. Переводил с французского — Перро, Клерисо. Дальнейшие романы вышли, были уважаемы, некоторые любимы. Но три первых — вот что зацепило намертво. Три удара, три попадания.

Влияние. Иэн Макьюэн называл Фаулза важным — в разных интервью, без нажима. Салман Рушди тоже. «Постмодернизм с человеческим нутром» — вот как это можно сформулировать; сам Фаулз от ярлыков морщился, считал себя прежде всего экзистенциалистом: Сартр, Камю, свобода как тяжесть, а не подарок. Это буквально встроено в каждый его текст — особенно в «Волхве», где свобода выбора оборачивается таким ужасом, что начинаешь завидовать тем, у кого выбора нет. Минут пять думаешь об этом. Или десять. Или всю дорогу домой.

Умер в ноябре 2005-го. Семьдесят девять лет. Тихо, в Лайм-Реджисе.

Сто лет — хороший повод прочитать. Или перечитать — «Коллекционер» до сих пор бьёт под дых с первых страниц; «Волхв» не отпускает неделю после финала; Сара Вудрафф, стоящая на молу в шторм, — один из самых живых женских образов в английской литературе XX века. Живее многих реальных людей, честно говоря.

Три книги. И тишина. И сто лет.

Тридцать первого марта 1926 года в английском Лей-он-Си — городке, про который никто не знает и знать не обязан — родился человек, который потом тихонько уедет на край обрыва над Ла-Маншем и будет там сидеть, собирать ракушки, ухаживать за садом и писать романы, от которых у читателей, мягко говоря, едет крыша. Джон Фаулз. Сто лет.

Юбилей.

Можно сказать: круглая дата, повод вспомнить. Но Фаулз презирал круглые даты — как, впрочем, и почти всё остальное, включая Лондон, светские вечеринки, журналистов с диктофонами и собственную знаменитость. Он был человеком неудобным. Человеком, который однажды написал роман с тремя разными концовками — потому что так честнее. Потому что жизнь не кончается одинаково ни для кого.

Начнём с «Коллекционера». 1963 год, дебютный роман — и сразу удар под дых. Молодой клерк Фредерик Клегг коллекционирует бабочек. Уже неприятно. Потом он похищает девушку — студентку художественного колледжа, Миранду — и держит её в подвале загородного дома. Не насилует, нет. Он её любит. Вот в чём вся гадость: любит по-своему, по-коллекционерски, как редкий экземпляр под стеклом. Книга разошлась тиражом в миллион копий. Альфред Хичкок, говорят, был в восторге. Что само по себе диагноз.

Роман написан от двух лиц: сначала Клегг деловито объясняет, как он «всё устроил» — спокойно, без особых эмоций, аж мерзость берёт. Потом — дневник Миранды. И тут читатель вдруг понимает, что всё это время смотрел на ситуацию глазами маньяка; что Фаулз его подловил; что это было намеренно с самой первой страницы. Вот так знакомство.

«Маг» — другой. Совсем.

Николас Эрфе, молодой англичанин с завышенным самомнением (Фаулз таких не жаловал, хотя сам, по всей видимости, таким и был — или нет, кто разберёт), едет учителем на греческий остров Фраксос. Там он встречает загадочного миллионера Кончиса, и начинается такое... в общем, попробуйте объяснить «Мага» кому-нибудь на вечеринке. Получится либо скучно, либо вас примут за сумасшедшего. Роман — это лабиринт внутри лабиринта, театр внутри театра, реальность, которая каждые полчаса выдёргивает коврик из-под ног. Фаулз написал его в 1965-м, потом в 1977-м переписал — признав первую версию недостаточно хорошей. Редкий случай, когда автор прав насчёт собственной книги.

Но главное — «Женщина французского лейтенанта». 1969 год. Викторианская Англия, волнолом в Лайм-Реджисе, женщина в тёмном плаще стоит на самом краю волнолома и смотрит в море. Сара Вудраф. Падшая, как говорили тогда. Странная, как говорили все. Опасная — как понимает читатель постепенно.

Роман блестящий и умный одновременно — что не всегда одно и то же. Фаулз пишет викторианскую историю, но сам при этом стоит рядом с читателем в 1969-м и периодически подмигивает: «Мы-то с вами понимаем, как это устроено». Автор врывается в повествование, разрушает четвёртую стену — задолго до того, как это стало модным приёмом. И потом — три концовки. Счастливая. Несчастливая. И третья — та, которую Фаулз считал настоящей. Читатель выбирает. Или не выбирает — и злится на автора. Фаулз, судя по всему, этому радовался.

Мерил Стрип и Джереми Айронс сыграли в экранизации 1981-го. Сценарий — Гарольд Пинтер. Красиво получилось, ничего не скажешь. Но книга лучше. Всегда книга лучше, когда там три финала и автор смотрит на тебя из-за угла.

Что за человек был Фаулз? Сложный — это мягко. После оглушительного успеха «Коллекционера» и «Мага» он купил дом в Лайм-Реджисе — том самом городке, где разворачивается действие «Женщины французского лейтенанта» — и там прожил почти сорок лет. Отказывался от интервью. Писал медленно. Любил сад и натуралистику. Иногда всё же соглашался поговорить — и тогда говорил что-нибудь такое, отчего журналисты потом долго молчали, спрашивая себя: это он серьёзно? Например: что не уважает читателей, которые хотят от книги готовых ответов.

Его три главных романа до сих пор переиздаются. Студенты пишут по ним диссертации. Феминистки спорят о Саре Вудраф — свободная ли она женщина или очередная мужская фантазия о загадочности. Психологи цитируют «Коллекционера» в контексте синдрома Стокгольма — хотя у Миранды никакого синдрома нет, и это важно. Философы видят в «Маге» разговор о свободе воли. И все они, в общем, правы — и все немного мимо.

Потому что Фаулз писал не про идеи. Он писал про то, как человек попадает в ловушку — и не замечает. Ловушка может быть подвалом с бабочками под стеклом. Может быть греческим островом с непрекращающимся театром. Может быть викторианскими приличиями, которые душат хуже любого корсета. Или — и это самое неприятное — собственной головой, в которой давно всё решено и нарратив выстроен, а ты ходишь по кругу и думаешь, что исследуешь.

Сто лет. Хорошая цифра. Фаулз бы поморщился — и написал бы три варианта того, как именно он поморщился.

Сто лет. Не прожитых — отсчитанных со дня рождения. 31 марта 1926 года в скучноватом английском Ли-он-Си появился на свет Джон Роберт Фаулз. Мальчик из приличной семьи, отец — торговец табаком, дед — тоже что-то торговал. Никаких предзнаменований, никакой богемы. Просто ещё один британец, которому предстояло учиться, воевать и жить дальше.

Но этот британец потом написал «Коллекционера». И вот тут всё стало интереснее.

«Коллекционер» вышел в 1963 году и немедленно вызвал у критиков что-то похожее на обморок от восторга — чопорный, почти физиологический. Дебютный роман, и сразу такое: тихий молчаливый клерк Фредерик Клегг выигрывает в лотерею, покупает дом с подвалом и похищает студентку художественного колледжа Миранду, которую «коллекционирует» с маниакальной нежностью. Фаулз пишет от лица обоих — и это невыносимо. Потому что Клегг не монстр в классическом смысле; он неприятнее. Он — обыватель с бабочками в ящиках и любовью в сердце, которая убивает. Книгу немедленно взяли на вооружение люди с нехорошими наклонностями — по крайней мере, Леонард Лейк и Кристофер Уайлдер потом признались, что она их «вдохновила». Фаулз, надо полагать, был в ужасе. Или нет? Он вообще редко говорил о чужих реакциях вслух.

Деньги от «Коллекционера» позволили ему наконец написать то, что он давно таскал в голове, — «Волхва». Роман вышел в 1965-м (потом Фаулз его переработает в 1977-м, не без раздражения на самого себя), и с тех пор его читают, перечитывают, проклинают и снова открывают. Сюжет — молодой английский учитель приезжает на греческий остров, встречает загадочного богача, и дальше начинается такое, что у читателя мерзкий холодок под рёбрами и ощущение, что тебя разыгрывают — но остановиться невозможно. Фаулз жил на острове Спецес в конце 1950-х — преподавал в тамошней школе, пялился на море и придумывал Кончиса. Это важно: он писал о том, что прожил телесно, ногами, кожей.

Греция его переломила. В хорошем смысле. До Греции он был оксфордским выпускником с претензиями на правильную карьеру — изучал французский, думал о преподавании. После — человеком, которому стало интересно что-то другое. Хотя, впрочем, и в Оксфорде он читал не то, что надо: увлёкся Сартром, Камю, экзистенциализмом. Потом будет говорить, что без французов он бы написал совсем другие книги. Или не написал бы вовсе. Кто знает.

«Женщина французского лейтенанта» — 1969 год, и это уже совсем другой уровень игры. Викторианский роман. Нет — постмодернистская деконструкция викторианского романа. Нет — и то, и другое одновременно, плюс автор, который прямо в тексте выходит к читателю и говорит: слушайте, я не знаю, чем это должно закончиться, давайте придумаем несколько вариантов. И придумывает. Три концовки. Читатель выбирает сам — или не выбирает, потому что это невыносимо. Чарльз Смитсон, джентльмен в хорошем смысле слова, встречает женщину по имени Сара Вудрафф на Кобб — каменной набережной в Лайм-Реджисе, где Фаулз к тому времени уже жил. Сара стоит и смотрит в море, и в груди у Чарльза дёргается — как рыба на крючке, резко и некстати. Фаулз играет с эпохой, с читательскими ожиданиями, с самим понятием финала — и это ощущается не как постмодернистский фокус ради фокуса, а как честный разговор о свободе. Своей, читательской, авторской.

Фильм с Мерил Стрип и Джереми Айронсом вышел в 1981-м — сценарий написал Гарольд Пинтер, что само по себе звучит как анекдот про двух слонов в одной комнате. Фаулз фильм принял без скандала. Вообще был редкостью среди писателей — не ныл публично, что всё не так, не раздавал интервью с горьким лицом. Может, просто понимал, что книга и фильм существуют в разных измерениях. А может, ему было попросту лень.

Нервы он, похоже, предпочитал беречь для дневника. Лайм-Реджис, маленький приморский городок в Дорсете — вот его территория с конца 1960-х и до смерти в 2005 году. Интервью давал редко; на литературные тусовки не ездил; вёл дневник — огромный, десятки томов. Часть опубликована, и там такое честное, порой жестокое самокопание, что читать неловко, как будто подглядываешь в замочную скважину. Он писал о себе без пощады — и это, кстати, одна из причин, почему его до сих пор интересно читать. Без фальши. Без позы.

Ещё он собирал книги, редкие рукописи, природные объекты. Буквально — коллекционировал. Ирония не случайная.

Влияние Фаулза на литературу — это не про «открыл школу» или «создал направление». Это про то, что он показал: роман может говорить о себе, не разрушаясь. Может признаваться в условности — и от этого стать честнее, а не слабее. «Женщина французского лейтенанта» вышла до того, как постмодернизм стал академическим термином с учебными программами и занудными диссертациями. Фаулз не строил теорию — он просто так думал о литературе. Разница огромная.

Кого он повлиял? Проще спросить кого нет. Джулиан Барнс называл его одним из важнейших британских романистов второй половины века. Иэн Макьюэн учился у него — это видно. Кейт Аткинсон — тоже, если присмотреться. Про русских отдельный разговор: «Волхва» в СССР читали в самиздате, переписывали от руки, давали друг другу на три дня с условием обязательно вернуть. Такое случается только с по-настоящему важными книгами.

Сто лет. Он бы, наверное, поморщился от такого заголовка — «юбилей», «торжество», «большая дата». Слишком громко. Слишком официально. Человек, написавший три книги о том, что настоящая свобода начинается там, где заканчиваются чужие ожидания, вряд ли хотел бы, чтобы его поздравляли хором под портретом.

Но мы всё равно поздравляем. Потому что Сара Вудрафф до сих пор стоит на Кобб и смотрит в море. Миранда до сих пор в подвале. Николас Эрфе до сих пор бредёт по греческому острову и не понимает, что с ним делают.

Это и есть бессмертие. Не помпезное — тихое. Настоящее.

1984 год. Белград. Милорад Павич сдаёт в издательство рукопись, которую там не знают как описать. Это не роман. Не справочник. Не энциклопедия. Это... словарь. Словарь о народе, который, возможно, вообще не существовал. И этот словарь издаётся в двух версиях — мужской и женской, — различающихся ровно одним абзацем. Одним. Абзацем. В котором содержится эротическая сцена. Издатели спорили. Критики в растерянности скрещивали руки. Читатели — те, кому повезло достать обе версии, — зачитывались, ища этот абзац, как иголку в стоге сена.

Вот так начинается «Хазарский словарь». С провокации. С литературного мошенничества в лучшем смысле слова.

Что вообще такое хазары? Реальный народ — тюркский каганат, существовавший с VII по X век где-то между Каспием и Чёрным морем. В какой-то момент — это исторический факт, не выдумка — хазарская элита массово приняла иудаизм. Почему? Как? Что за этим стояло? История молчит; источники скудны, противоречивы, написаны с трёх враждующих сторон. Павич взял этот исторический пробел и заполнил его так, как мог только он.

«Хазарский словарь» — это три словаря в одном. Христианские источники о хазарах. Исламские. Иудейские. Статьи в алфавитном порядке. Разные персонажи видят одни и те же события по-разному. Один и тот же человек в трёх словарях — три разных существа. Или один и тот же? Зависит от того, кому верить.

Стоп.

Именно здесь большинство читателей открывает книгу, листает три страницы — и кладёт обратно. Потому что это требует работы. Не того расслабленного скольжения взглядом по строчкам, которое мы называем «чтением». А настоящей работы: держать в голове три версии реальности одновременно, прыгать между статьями (да, как в настоящем словаре — книга прямо предлагает это делать нелинейно), переосмысливать то, что казалось понятым три абзаца назад. Павич не просто написал сложную книгу. Он написал книгу, которая физически меняет структуру чтения. Читаешь статью «Атех» — хазарская принцесса, толкователь снов, — потом прыгаешь к «Мокадасе аль-Асхар» в исламском разделе, и вдруг оказывается: это один человек? Разные? Сон в реальности или реальность во сне?

Мерзкий холодок под рёбрами. Вот это ощущение, которое дарит книга на второй час.

А теперь про две версии — потому что это не маркетинговый трюк, как можно подумать. Ну или не только трюк. Идея в том, что реальность существует в нескольких версиях одновременно, и ни одна не является «правильной». Ровно так же, как существуют три взаимоисключающих описания хазарского обращения в веру. Ровно так же, как ваша память о совместном ужине с другом отличается от его памяти о том же ужине — порой кардинально. Один недостающий абзац. Мужчина и женщина — разные существа, которые видят мир по-разному. Книга это воплощает буквально, физически, двумя изданиями. Это либо гениально, либо невыносимо претенциозно. Или и то и другое — скорее всего, и то и другое.

Персонажи у Павича — существа из другого измерения. Они ходят во снах, ловят других людей в чужих снах, могут быть убиты только если вы их видите во сне. Один из персонажей — Самуэль Коэн, еврейский торговец XVII века — встречает в своём сне персонажа из IX века. Ведут беседу. Нормальную беседу, ничего особенного. Потом выясняется: торговец проснулся мёртвым. Павич, знаете ли, предупреждает об этом прямо в предисловии — «Хазарский словарь» может быть опасен для читателя. В некотором роде. Это, разумеется, шутка. Но в этой шутке ровно столько серьёзности, чтобы вы на секунду задумались.

Теперь честно — минусы. Книга неровная. Есть разделы, которые читаются как живые, горят, тянут за собой; есть куски, где Павич явно устал или заигрался с собственной концепцией настолько, что потерял читателя. Некоторые статьи — шедевры на двух страницах. Некоторые — туманные упражнения в псевдоакадемическом стиле, которые нужно продираться, как сквозь густой кустарник. Нелинейность — сильная сторона книги — она же и ловушка: читаешь подряд — одно впечатление, прыгаешь по перекрёстным ссылкам — другое, читаешь хаотично — третье. Три разных книги из одного текста. Это прекрасно; это также означает, что никакие два читателя не прочли одну и ту же «Хазарский словарь». Минут двадцать — или сорок, кто считал — я просто смотрел на оглавление, пытаясь выстроить маршрут.

Итого. Читать или не читать?

Читать — если вам надоело, что книги ведут вас за руку. Если хочется текст, который уважает ваш интеллект до степени лёгкого хамства. Если не против потратить на одну книгу месяц и перечитать её снова.

Не читать — если вы сейчас устали. Если не тот период жизни для игр в прятки с автором. Если ждёте от чтения комфорта, а не интеллектуальной встряски; тогда возьмите что-нибудь другое и не мучайтесь.

В 1988 году вышло американское издание. New York Times назвал Павича «первым писателем XXI века» — в 1984-м, когда тот сдал рукопись. Иногда провидцы ходят в образе людей, которые пишут словари о несуществующих народах. Стоит иметь в виду.

Начнём честно. Я взял эту книгу потому, что она выглядела как пособие по сумасшествию.

Текст, напечатанный вверх ногами. Страницы с одним словом посередине пустого листа. Сноски внутри сносок внутри сносок — примерно как матрёшка, только если бы её делал человек после трёх суток без сна. «Дом листьев» Марка З. Данелевски вышел в 2000 году, и с тех пор интернет не может договориться: это шедевр постмодернизма или самая дорогостоящая шутка в истории литературы? Форумы за двадцать лет накопили тонны версий, теорий и осколков личных кризисов читателей, которые книгу дочитали.

Ладно, по порядку.

Синопсис звучит как питч для слэшера категории Б: молодая семья въезжает в дом в Вирджинии и обнаруживает, что внутри он больше, чем снаружи. Измеряют рулеткой — не сходится. Снимают документальный фильм. Находят внутри коридор, которого не должно существовать. Спускаются. Дальше — темнота и вещи, о которых лучше не думать перед сном. Всё. Нет, стоп — это только один из трёх слоёв повествования.

Потому что Данелевски, человек с явно нездоровой тягой к усложнению, построил книгу как матрёшку из текстов. Снаружи — Джонни Труэнт, наркоман и бездомный, который находит рукопись мёртвого старика по имени Зампано. Зампано при жизни писал академический анализ несуществующего документального фильма о семье Нэвидсон. А сам фильм... его нет. Никакого фильма не существует. Зампано цитирует критиков, которые его разбирали, — но эти критики тоже выдуманы. Ссылки на книги, которых нет. Эссе о фильме, которого нет. Научный аппарат, выстроенный вокруг пустоты.

Это либо гениально. Либо невыносимо.

Я склоняюсь к первому варианту, хотя несколько раз хотел швырнуть книгу в стену — не из злости, а из того специфического ощущения, когда не можешь понять, тебя разыгрывают или нет. Данелевски работал над ней десять лет. Сначала распространял главы по интернету бесплатно, в конце девяностых, — и это в то время, когда у половины читателей не было стабильного соединения. Книга расходилась как вирус. Люди на форумах описывали приступы паники при чтении. Один тип написал, что после определённой главы у него несколько ночей не получалось спать — не из-за страха, а потому что мозг не мог «закрыть» какую-то мысль.

Я понял, о чём он. Есть там один момент — не расскажу какой — когда текст вдруг становится совсем тихим. После ста пятидесяти страниц хаоса и шума одна глава состоит почти из пустоты. Несколько строк на странице. Белое поле вокруг. И это молчание давит сильнее, чем всё предыдущее. Что-то в груди дёргается — не «сжимается», нет, именно дёргается, неловко, как будто тебя поймали врасплох посреди собственного страха.

Теперь — почему это важно исторически, а не просто как читательский опыт.

В 2000 году никакого «нарративного хоррора» как жанра ещё особо не было. Крипипаста появится позже. SCP Foundation появится позже. «Дом листьев» вышел раньше всего этого и, по сути, задал правила игры: страшно не потому, что монстр; страшно потому, что что-то не сходится в базовой математике реальности. Дом больше внутри, чем снаружи — один факт, одно несоответствие, и весь привычный мир начинает немного шататься. Данелевски нашёл архетипический ужас современного человека: не зубы, не кровь — а нарушение геометрии. Комната не той площади. Коридор не той длины. Мерзкий холодок под рёбрами от цифр, которые не совпадают.

Плохие новости.

Первые сто страниц читаются тяжело. Сноски реально мешают — ты читаешь абзац, потом ныряешь вниз страницы за ссылкой, потом возвращаешься и забываешь, где был. Данелевски намеренно строит дезориентацию, это часть замысла, но в моменте это раздражает примерно как разговор с человеком, который постоянно перебивает себя самого. Ещё: история Джонни Труэнта — наркомана с дневником — субъективно слабее основного нарратива. Его монологи затянуты, а философствования временами напоминают студенческий эссе в четыре утра. Но, знаете, три страницы Труэнтовского бреда в три часа ночи читаются с особым привкусом — почти сочувствуешь.

Стоит ли читать?

Да. Но с условиями. Если вы хотите быстро узнать, чем кончается — не читайте, вам не понравится. Если вы ждёте нормального хоррора с монстром и финальным твистом — не читайте, это не то. Если вас раздражает, когда книга ставит вопросы без ответов — точно не читайте, здесь ответов почти нет.

Но если вам когда-нибудь было интересно, как выглядит страх в виде чистой архитектуры — как пространство само по себе становится угрозой без какой-либо внятной причины — тогда читайте. Можете взять с собой линейку. Данелевски, говорят, проверял, чтобы коридор в книге всегда был чуть длиннее, чем это возможно геометрически. Мелочь. Но именно такие мелочи и не дают спать.

Тишина.

А потом — снова тишина, только другого сорта.

31 марта 2026 года — ровно сто лет со дня рождения Джона Фаулза. Человека, который написал роман с тремя финалами и не объяснил, какой из них настоящий. Который посадил девушку в подвал — буквально, физически — и заставил миллионы читателей переживать за обоих: и за пленницу, и за её похитителя. Который жил в маленьком городке на юге Англии, почти не давал интервью и, судя по всему, получал от всего этого нехорошее удовольствие.

Сто лет. Хороший повод разобраться, что это вообще было.

**Деревня, война, Оксфорд и неожиданный Сартр**

Родился в Лей-он-Си, Эссекс. Небольшой приморский городок, ничего примечательного. Отец — торговец табаком, консервативный до хруста в позвоночнике. Потом — короткая служба в Королевской морской пехоте, которую молодой Фаулз, по всем свидетельствам, возненавидел всей душой: форма, приказы, отсутствие мысли как явления природы. Оксфорд, кафедра французского. Вот тут что-то щёлкнуло.

Камю. Сартр. Экзистенциализм во всей своей французской красоте — с тошнотой, с подлинностью, с невыносимой свободой выбора. Фаулз впитал это не как студент, зубрящий к экзамену, а как человек, который наконец нашёл слова для того, что у него уже было внутри. Свобода — не подарок. Выбор — не право, а проклятие. Людей, отказывающихся от обоих, он будет препарировать потом в романах с холодным энтомологическим интересом. Буквально — энтомологическим; об этом позже.

Потом — преподавание в Греции, на острове Спецес. Вот это важно.

**«Маг»: остров, игра и методичное разрушение реальности**

Греческий период стал фундаментом для «Мага» — романа, который вышел в 1965 году, потом был переписан и вышел снова в 1977-м. Сам Фаулз о нём потом говорил с раздражением: мол, молодёжная переоценённая вещь. Читатели не согласились. Ни тогда, ни сейчас.

Молодой англичанин Николас Эрфе приезжает учителем на греческий остров. Встречает загадочного миллионера Кончиса. И дальше стены реальности начинают плыть — медленно, почти незаметно, а потом всё быстрее. Кончис устраивает для Николаса целые постановки: с актёрами, гримом, историческими реконструкциями, психологическими ловушками. Где заканчивается театр и начинается что-то настоящее? Непонятно. Финал романа не объясняет ничего — буквально ничего. Читатель закрывает книгу с тем же вопросом, с которым открывал.

Это либо гениально. Либо издевательство. Скорее всего — и то и другое, что, собственно, и есть фирменный почерк Фаулза.

**«Коллекционер»: человек без нутра и банальность зла в подвале**

1963 год. Дебют. Фредерик Клегг — бухгалтер, коллекционер бабочек, человек-функция. Выигрывает в лотерею. И делает то, о чём давно думал: похищает студентку Миранду Грей. Сажает её в подвал загородного дома. Не насилует — он «влюблён». Ждёт, пока она полюбит его добровольно.

Роман написан от двух лиц: сначала — Клегг, потом — дневник Миранды. Простой ход; убийственный эффект. Клегг — не демон, не злодей с горящим взором. Он скучный. Мелкий. Серая пустота, которая называет себя любовью и не подозревает о разнице. Миранда — умная, живая, читает Сартра (привет, профессор Фаулз), спорит, пытается манипулировать в ответ. Между ними — не метр стены, а несколько световых лет внутреннего содержания.

Ханна Арендт в том же 1963 году публиковала «Эйхмана в Иерусалиме» и писала о «банальности зла» — о том, что страшнее всего не монстры, а люди без нутра, методично делающие своё маленькое дело. «Коллекционер» — художественная иллюстрация к этому тезису. Совпадение по времени? Возможно. Но что-то явно носилось в воздухе в шестидесятые.

**«Женщина французского лейтенанта»: роман, который не притворяется**

1969 год. Вот тут Фаулз сделал то, за что его до сих пор не могут простить традиционалисты и обожают все остальные.

«Женщина французского лейтенанта» — викторианский роман. С корсетами, туманными скалами, нравственным давлением на каждой странице. Лайм-Реджис, мол с волнорезом, и на нём — женщина в чёрном. Сара Вудруфф. За ней — скандал, разбитая репутация, история про французского офицера, который её бросил. Чарльз Смитсон, джентльмен, помолвлен, жизнь идёт по плану — и влюбляется, разумеется.

А потом в тринадцатой главе Фаулз останавливает повествование и говорит читателю прямым текстом: я не знаю, что будет дальше. Я не Бог. Я романист, а это принципиально другая профессия. И даёт три финала. Три. Один — в духе эпохи. Второй — горький и честный. Третий — оставим читателю, это надо пережить самостоятельно.

Метафикция. Роман, который не притворяется, что не знает о своёй романности. Лоренс Стерн делал похожее в восемнадцатом веке; Фаулз применил инструмент так, что читатель физически чувствует, как у него из-под ног уходит привычная почва. В 1981-м вышел фильм — Мерил Стрип, Джереми Айронс, сценарий Гарольда Пинтера. Стрип получила «Оскар». Роман от этого не стал хуже.

**Лайм-Реджис, тишина и добровольное исчезновение**

В семидесятых Фаулз окончательно перебрался в Лайм-Реджис. Купил дом с садом над обрывом. Стал смотрителем местного краеведческого музея — да, вот так. Писал заметки о природе, о юрских окаменелостях, о птицах. Интервью давал редко и нехотя. От Букеровской премии отказался; мол, книги — не лошади, их на скаковой дорожке сравнивать — дурной тон.

Жена его, Элизабет, умерла в 1990-м. Он написал о ней потом, в дневниках. Без красивостей, без театра. Просто: вот как было. Дневники опубликовали уже после его смерти. В 1998 — инсульт. Говорить стало трудно. Писать — почти невозможно. Умер в ноябре 2005-го, не дожив до восьмидесяти. Говорят, в последние годы сидел в саду и смотрел на море. Не жаловался.

**Что осталось**

Сто лет — это повод не праздновать, а думать.

Фаулз не основал школы, не написал манифеста, не устраивал публичных скандалов. Биография у него — никакого материала для таблоидов: ни арестов, ни изгнания, ни эффектного саморазрушения. Он просто сидел у моря и писал книги, в которых аккуратно, почти с хирургической скукой разбирал, как устроена человеческая свобода — и почему мы так редко берём на себя труд ею пользоваться.

«Коллекционер» — про то, что несвобода бывает добровольной с обеих сторон. «Маг» — про то, что реальность есть конструкт, и кто-то всегда готов построить её для вас — лишь бы вы не строили сами. «Женщина французского лейтенанта» — про то, что у каждой истории есть несколько правд, и выбор между ними не задача автора, а ваша личная проблема.

Три книги. Три ловушки. Ни одного ответа.

Сто лет, и всё ещё работает. Неплохо для человека, который терпеть не мог давать интервью.

Начнём честно. Первые двадцать страниц «Хазарского словаря» Милорада Павича я лежал с книгой на животе и думал: меня разводят. Причём элегантно — с улыбкой, с академическим антуражем, со сносками, ссылками и псевдонаучными предисловиями. Книга делала вид, что она словарь — настоящий словарь, с буквами, статьями и перекрёстными ссылками типа «см. также: АДАМ КАДМОН». Я листал её так, как листают инструкцию к холодильнику — с раздражением и смутным подозрением, что где-то меня надули.

Издевательство? Или гениальность? Хороший вопрос.

Итак, факты. 1984 год, Белград. Сербский писатель Милорад Павич выпускает роман примерно в 100 000 слов — в форме лексикона. Три раздела: христианский, исламский, еврейский. Каждый описывает один и тот же исторический эпизод: хазары — полукочевой народ, правивший огромными степями между Каспием и Чёрным морем в VII–X веках, якобы устроили религиозные дебаты и решили принять одну из трёх монотеистических религий. Что именно случилось — неизвестно. То есть известно, но все три стороны помнят по-разному. И каждая считает себя правой.

Звучит как учебник истории, да? Подождите.

Потому что внутри этого квазинаучного аппарата живут три детектива, которые охотятся друг за другом через несколько столетий. Живёт женщина, умирающая каждый раз, когда её муж принимает ванну. Есть охотник за снами — Коэн, который умеет вычитывать из чужих сновидений послания Адама, первого человека, разорванного на куски и рассеянного по всем живым существам. Священники, чьи тела после смерти становятся письмами — буквально, физически становятся. Ещё сотня других персонажей, существующих внутри словарных статей, как насекомые в янтаре.

Вот здесь и понимаешь: это не издевательство. Это — что-то другое. Мерцающее. Немного тревожное.

Технически роман можно читать в любом порядке. Открыл на статье «МОКАДАСА АЛЬ-САФЕР» — читай. Перешёл по ссылке к «БРАНКОВИЧ» — пожалуйста. Сам Павич писал, что у книги нет правильного начала или конца; каждый читатель составит свой роман из одного и того же материала. Красивая идея. На практике — мозг всё равно ищет линейную нить и немного паникует, когда не находит. Привыкаешь — но не сразу.

Отдельного разговора заслуживает следующее. Существуют две версии книги — мужская и женская. Они отличаются ровно одним абзацем. Одним! Павич дразнит читателя: купи обе, найди разницу. Игра? Безусловно. Но игра, в которой правила устанавливает автор, а читатель только думает, что выбирает; а это, согласитесь, мерзковатая позиция. Осознание этой ловушки приходит где-то на третий день чтения — и с ним приходит странный, почти восхищённый ужас.

Что касается языка — переводчик Лариса Савельева сделала невозможное. Фразы тяжёлые, золотые, иногда нарочно неуклюжие — как бы из средневековых хроник. «Он нёс свою смерть, как нищий несёт миску — выставив вперёд, чтобы все видели». Это из книги. Дословно. Попробуй написать лучше.

Теперь честно о недостатках. Читать «Хазарский словарь» тяжело — физически и умственно. Книга не даёт расслабиться ни на минуту — это не «Гарри Поттер» и даже не «Имя розы». Это работа. Причём работа без очевидного вознаграждения в конце: финала как такового нет, катарсиса в привычном смысле тоже. Часть читателей — будем честны — бросает на середине и чувствует себя обманутыми. Их можно понять. Если вас не интересуют богословские споры, средневековая мистика и охотники за снами — вам будет скучно. Книга не интересуется вашими предпочтениями. Она существует сама по себе, и вопрос «а можно без этого?» её не предусмотрен.

Но вот в чём штука. Через неделю после того, как закрыл последнюю страницу — или что там считается последней страницей у словаря — я поймал себя на мыслях об этой книге в совершенно неожиданных местах. В метро. В очереди в магазине. Посреди рабочего совещания, что немного неловко, но факт. И вот это — ответ на вопрос «стоит ли читать?».

Если вы хотите книгу, которая оставит в голове не сюжет и не имена — а какой-то образ, какой-то способ думать о времени и памяти и о том, как одно событие существует сразу в нескольких несовместимых версиях, — «Хазарский словарь» это даст. Не сразу. Не легко. Зато надолго.

Вердикт: читайте. Но не в отпуске и не перед сном. Выберите две недели, когда голова свежая, и погружайтесь. А мужскую или женскую версию купить — решайте сами. Или купите обе и сравните тот самый абзац. Павич бы одобрил — и, скорее всего, уже смеётся где-то оттуда.

Три конца. Один роман. И читатель, который до сих пор не уверен — какой выбрать.

31 марта 2026 года — ровно сто лет со дня рождения Джона Фаулза. Писателя, которого в Советском Союзе читали в самиздате, в Британии — с восторгом и лёгкой растерянностью, а в Голливуде — через Мерил Стрип в тёмном пальто на ветру. Три книги, три прорыва, один человек с садом у моря. Слишком тихий для иконы. Слишком умный, чтобы быть удобным.

Начнём с «Коллекционера». 1963 год. Молодой клерк — неприметный, педантичный, немного странный — выигрывает в лотерею крупную сумму и похищает девушку. Держит её в подвале загородного дома. Не насилует — ухаживает. Как за бабочкой в коллекции. И ведёт дневник: аккуратный, методичный, жуткий именно своей нормальностью. Потом слово берёт она. Её записи — другой мир, другой язык, другая температура воздуха. Фаулз придумал эту структуру потому, что сам чувствовал себя коллекционером — тем, кто смотрит на жизнь через стекло. Аутсайдером. Фредерик Клегг — не монстр из триллера; это диагноз целому классу людей, которые умеют желать, но не умеют любить. В год выхода книга попала в списки бестселлеров по обе стороны Атлантики. Голливуд немедленно купил права.

До первого романа был остров. Греческий. Спецес. Фаулз работал там учителем английского в конце 1950-х — не то ссылка, не то откровение — и именно там написал первый черновик «Волхва». Сюжет читается как шутка: молодой англичанин работает учителем на греческом острове (ничего не напоминает?) и попадает в орбиту загадочного старика-миллионера. Тот устраивает у себя в имении театральные представления — живые, с актёрами, масками и двойным дном. Реальное или выдуманное — не ясно. Любовь или манипуляция — совсем не ясно. Роман выходил дважды: в 1965-м и в 1977-м, в полностью переработанной редакции. Фаулз переписал уже опубликованный и признанный роман — потому что знал: он мог быть лучше. Это либо мания, либо честность. Он считал — второе.

Ладно. Три конца. Надо объяснить.

«Женщина французского лейтенанта» — 1969 год. Лайм-Риджис, викторианская Англия, туман, чопорность и женщина с репутацией. Молодой джентльмен Чарльз влюбляется в таинственную Сару — против всех правил своего класса и своей эпохи. Казалось бы, исторический роман. Красивый. Немного грустный. Но посреди повествования в вагоне поезда вдруг появляется сам автор — буквально, как пассажир — и объясняет: его персонажи свободны, он не контролирует их поступки. После чего даёт три финала. Три. Один — условно счастливый. Один — горький. Третий — вообще непонятно что. Попробуй такое провернуть сегодня — разнесут в пух. В 1969-м критики написали «гений». В 1981-м фильм с Мерил Стрип и Джереми Айронсом собрал пять номинаций на национальную кинопремию. Фаулзу было всё равно: к тому времени он переехал в Лайм-Риджис и разводил деревья.

Сад — это важно. После головокружительного успеха 1969 года Фаулз начал медленно исчезать из литературной жизни. Не из жизни — из литературной. Отказывался от интервью. Не ездил на фестивали. Отвечал на письма читателей, когда хотел. В 1988-м перенёс инсульт — и это окончательно замедлило темп. Последним большим романом стал «Дэниел Мартин» (1977) — толстый, амбициозный, немного занудный; такой, каким и должен быть роман про стареющего сценариста. Потом — эссе, дневники, тишина.

Дневники — отдельный разговор. Посмертно опубликованные, они оказались откровеннее любого интервью. Там нет литературных поз. Там — неуверенность в таланте, раздражение на критиков, нежность к жене Элизабет, злость на самого себя. «Я трачу дни впустую. Пишу плохо. Снова плохо». Это писал человек, которого называли одним из лучших прозаиков Британии. Что-то дёргается в груди, когда это читаешь — как рыба на крючке.

Что он изменил — если честно, без академической мишуры? Фаулз доказал, что серьёзная литература может быть читаемой. «Волхв» — интеллектуальный триллер. «Коллекционер» — хоррор с философским дном. «Женщина французского лейтенанта» — мелодрама с постмодернистским движком под капотом. Он ввёл в массовый роман приём, который до него был уделом экспериментаторов: автор как персонаж, текст как игра, читатель как соучастник. И сделал это так органично, что многие читатели даже не заметили, как их втянули. Барнс, Макьюэн, Исигуро стоят на том же причале — только лет на двадцать позже. Он первый туда вышел.

5 ноября 2005 года Джон Фаулз умер в Лайм-Риджисе. В доме у моря. Ему было 79. В некрологах писали «великий романист». В интернете кто-то написал: «А кто это вообще?»

Сто лет — хорошая дата, чтобы ответить на этот вопрос. Не для тех, кто давно читал. Для тех, кто не читал — и теперь, возможно, пойдёт. Начните с «Коллекционера»: он короткий и бьёт под дых. Потом «Волхв», если любите головоломки. Потом «Женщину французского лейтенанта» с тремя финалами. Выберите тот, что ближе. Фаулз именно это и задумал — что вы будете выбирать. И что будете думать об этом выборе ещё долго после последней страницы.

Тридцать первого марта — ровно сто лет. В 1926 году в британском Ли-он-Си, городке на берегу Темзенского эстуария, который никто не посещает специально, родился человек, потративший большую часть жизни на то, чтобы методично сбивать читателей с толку, подбрасывать им ложные концовки и прятать ответы там, где их никто не думал искать. Джон Фаулз. Имя, которое в русской литературной среде произносят с придыханием. Иногда — с раздражением. Часто — с обоими чувствами одновременно, что само по себе характеристика исчерпывающая.

Сто лет — повод разобраться. Не в том смысле «давайте составим список произведений и процитируем Британскую энциклопедию», а в том, что делало этого человека настолько неудобным. Настолько хорошим.

Начнём с факта, который сам по себе — уже сюжет для романа. Первую книгу, которую он написал, «Волхва», он опубликовал вторым. Потому что сначала выпустил «Коллекционера» — дебют, после которого становятся знаменитыми. «Коллекционер» вышел в 1963 году и немедленно стал бестселлером; кино сняли через два года. История простая, как дурной сон: молодой клерк, одинокий, невзрачный, выигрывает в футбольном тотализаторе, покупает дом с подвалом — и похищает девушку, которую любит. Как бабочку. Он вообще коллекционирует бабочек.

Стоп.

Здесь надо сделать паузу. Потому что «Коллекционер» — это роман про то, как обыкновенный, ничем не выдающийся человек совершает чудовищное. И написан он от лица этого человека. Фаулз залез в голову к Клеггу — так зовут похитителя — и не побрезговал. Залез, огляделся и описал увиденное точно, без истерики и без морали. Это было неудобно читать в 1963-м. В общем, остаётся неудобным сейчас; разве что сегодня у нас есть термин «toxic obsession» и мы делаем вид, что понимаем, о чём идёт речь. Дебют с такой книгой — это как выйти на ринг в первый раз и сразу нокаутировать чемпиона. Больно смотреть. Завидовать не переставать.

После «Коллекционера» у Фаулза был полный карт-бланш. Он мог писать что угодно. И написал «Волхва» — роман, который начинался как история молодого британца на греческом острове и разворачивался в нечто такое, что литературные критики потом долго пытались классифицировать. Безрезультатно. Греческий остров Спецес (в книге — Фраксос) Фаулз знал лично: он там преподавал в частной школе в начале пятидесятых. Преподавал, если верить собственным дневникам, посредственно. Зато наблюдал хорошо.

«Волхв» — это роман про игры. Про то, что реальность можно сконструировать, что у человека можно отнять уверенность в том, что он понимает происходящее, — и он будет не злиться, а продолжать искать смысл. Потому что это мы. Все мы. Читатель «Волхва» проходит ровно то же, что его герой Николас Эрфе: нам тоже дают подсказки, тоже выстраивают сцены, тоже не объясняют ничего до конца. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что остаётся после последней страницы. Роман переписан Фаулзом в 1977-м; в предисловии он написал, что новая версия лучше. Возможно. Хотя те, кто читал первую, ни за что не согласятся.

А потом — «Женщина французского лейтенанта». 1969 год. Вот здесь Фаулз сделал то, за что его и помнят. В романе два финала. Два. Читателю предлагается выбрать. Никакого правильного ответа нет. Автор — который как персонаж появляется в тексте, едет в поезде вместе с героями и размышляет, что с ними сделать — заявляет прямо: я не знаю, чем это кончится. Попробуй сам.

В 1969 году это было... Ну, экспертиза показала бы: подобного не делал никто. Постмодернизм как термин тогда ещё не устоялся, а Фаулз уже делал то, что через двадцать лет вся умная критика назовёт его главным признаком. Он вставлял автора в текст. Он играл с нарративом. Он говорил читателю: ты не пассивный наблюдатель, ты — участник. Имей мнение. Неси ответственность за выбор. Провокация? Да. Но такая, которую не забываешь.

Это раздражало. До сих пор раздражает — поговорите с теми, кто дочитал «Женщину французского лейтенанта» и так и не решил, какой конец «правильный». Они злятся. Или притворяются, что им всё равно. Что, конечно, тоже ответ — Фаулз бы оценил.

Фаулз и сам был не самым простым собеседником. Интервью давал неохотно; когда давал — говорил не то, чего от него ждали. Последние тридцать лет жизни провёл в Лайм-Риджис, маленьком городке в Дорсете, — том самом, где в «Женщине французского лейтенанта» стоит Сара Вудрафф на краю волнолома и смотрит в море. Он там и жил. Среди янтаря и туристов, которые фотографировались на той самой набережной из романа. Писал дневники, которые изданы уже после смерти и которые местами интереснее читать, чем некоторые его поздние тексты, — что само по себе дерзость с его стороны.

Умер в 2005 году. Инсульт, несколько лет болезни, постепенный уход. Это жестоко и банально одновременно, и никакого урока из этого не извлечёшь. Просто так.

Сто лет — повод спросить: что осталось? Остались три романа, которые читают до сих пор. Остался фильм 1981 года с Мерил Стрип и Джереми Айронсом — один из лучших случаев экранизации постмодернистского текста; режиссёр Карел Рейш схитрил и придумал дополнительную раму, но это честный ход. Осталась привычка читателей — особенно русских читателей, которые открыли Фаулза в девяностые и прочитали всё за одно ошарашенное лето — требовать от литературы большего, чем просто историю.

Вот что главное. Фаулз не был добрым автором. Он не держал читателя за руку. Он бросал его посреди лабиринта и шёл дальше. Но именно поэтому — именно поэтому — с ним не скучно. Даже сейчас. Даже через сто лет.

Возьмите с полки «Волхва». Особенно если уже читали. Он стал другим. Или вы стали.