Лента контента

Тридцать первого марта — ровно сто лет. В 1926 году в британском Ли-он-Си, городке на берегу Темзенского эстуария, который никто не посещает специально, родился человек, потративший большую часть жизни на то, чтобы методично сбивать читателей с толку, подбрасывать им ложные концовки и прятать ответы там, где их никто не думал искать. Джон Фаулз. Имя, которое в русской литературной среде произносят с придыханием. Иногда — с раздражением. Часто — с обоими чувствами одновременно, что само по себе характеристика исчерпывающая.

Сто лет — повод разобраться. Не в том смысле «давайте составим список произведений и процитируем Британскую энциклопедию», а в том, что делало этого человека настолько неудобным. Настолько хорошим.

Начнём с факта, который сам по себе — уже сюжет для романа. Первую книгу, которую он написал, «Волхва», он опубликовал вторым. Потому что сначала выпустил «Коллекционера» — дебют, после которого становятся знаменитыми. «Коллекционер» вышел в 1963 году и немедленно стал бестселлером; кино сняли через два года. История простая, как дурной сон: молодой клерк, одинокий, невзрачный, выигрывает в футбольном тотализаторе, покупает дом с подвалом — и похищает девушку, которую любит. Как бабочку. Он вообще коллекционирует бабочек.

Стоп.

Здесь надо сделать паузу. Потому что «Коллекционер» — это роман про то, как обыкновенный, ничем не выдающийся человек совершает чудовищное. И написан он от лица этого человека. Фаулз залез в голову к Клеггу — так зовут похитителя — и не побрезговал. Залез, огляделся и описал увиденное точно, без истерики и без морали. Это было неудобно читать в 1963-м. В общем, остаётся неудобным сейчас; разве что сегодня у нас есть термин «toxic obsession» и мы делаем вид, что понимаем, о чём идёт речь. Дебют с такой книгой — это как выйти на ринг в первый раз и сразу нокаутировать чемпиона. Больно смотреть. Завидовать не переставать.

После «Коллекционера» у Фаулза был полный карт-бланш. Он мог писать что угодно. И написал «Волхва» — роман, который начинался как история молодого британца на греческом острове и разворачивался в нечто такое, что литературные критики потом долго пытались классифицировать. Безрезультатно. Греческий остров Спецес (в книге — Фраксос) Фаулз знал лично: он там преподавал в частной школе в начале пятидесятых. Преподавал, если верить собственным дневникам, посредственно. Зато наблюдал хорошо.

«Волхв» — это роман про игры. Про то, что реальность можно сконструировать, что у человека можно отнять уверенность в том, что он понимает происходящее, — и он будет не злиться, а продолжать искать смысл. Потому что это мы. Все мы. Читатель «Волхва» проходит ровно то же, что его герой Николас Эрфе: нам тоже дают подсказки, тоже выстраивают сцены, тоже не объясняют ничего до конца. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что остаётся после последней страницы. Роман переписан Фаулзом в 1977-м; в предисловии он написал, что новая версия лучше. Возможно. Хотя те, кто читал первую, ни за что не согласятся.

А потом — «Женщина французского лейтенанта». 1969 год. Вот здесь Фаулз сделал то, за что его и помнят. В романе два финала. Два. Читателю предлагается выбрать. Никакого правильного ответа нет. Автор — который как персонаж появляется в тексте, едет в поезде вместе с героями и размышляет, что с ними сделать — заявляет прямо: я не знаю, чем это кончится. Попробуй сам.

В 1969 году это было... Ну, экспертиза показала бы: подобного не делал никто. Постмодернизм как термин тогда ещё не устоялся, а Фаулз уже делал то, что через двадцать лет вся умная критика назовёт его главным признаком. Он вставлял автора в текст. Он играл с нарративом. Он говорил читателю: ты не пассивный наблюдатель, ты — участник. Имей мнение. Неси ответственность за выбор. Провокация? Да. Но такая, которую не забываешь.

Это раздражало. До сих пор раздражает — поговорите с теми, кто дочитал «Женщину французского лейтенанта» и так и не решил, какой конец «правильный». Они злятся. Или притворяются, что им всё равно. Что, конечно, тоже ответ — Фаулз бы оценил.

Фаулз и сам был не самым простым собеседником. Интервью давал неохотно; когда давал — говорил не то, чего от него ждали. Последние тридцать лет жизни провёл в Лайм-Риджис, маленьком городке в Дорсете, — том самом, где в «Женщине французского лейтенанта» стоит Сара Вудрафф на краю волнолома и смотрит в море. Он там и жил. Среди янтаря и туристов, которые фотографировались на той самой набережной из романа. Писал дневники, которые изданы уже после смерти и которые местами интереснее читать, чем некоторые его поздние тексты, — что само по себе дерзость с его стороны.

Умер в 2005 году. Инсульт, несколько лет болезни, постепенный уход. Это жестоко и банально одновременно, и никакого урока из этого не извлечёшь. Просто так.

Сто лет — повод спросить: что осталось? Остались три романа, которые читают до сих пор. Остался фильм 1981 года с Мерил Стрип и Джереми Айронсом — один из лучших случаев экранизации постмодернистского текста; режиссёр Карел Рейш схитрил и придумал дополнительную раму, но это честный ход. Осталась привычка читателей — особенно русских читателей, которые открыли Фаулза в девяностые и прочитали всё за одно ошарашенное лето — требовать от литературы большего, чем просто историю.

Вот что главное. Фаулз не был добрым автором. Он не держал читателя за руку. Он бросал его посреди лабиринта и шёл дальше. Но именно поэтому — именно поэтому — с ним не скучно. Даже сейчас. Даже через сто лет.

Возьмите с полки «Волхва». Особенно если уже читали. Он стал другим. Или вы стали.

Тридцать первого марта — ровно сто лет со дня рождения Джона Фаулза. Родился в Лей-он-Си, приморском городке в Эссексе — таком скучном, что само название звучит извинительно. Городок. Море. Мальчик. Всё это потом станет сырьём для книг, которые до сих пор не отпускают.

«Коллекционер» — его дебютный роман, 1963 год — стал любимым чтением реальных маньяков. Не метафорически. Буквально: Леонард Лейк, калифорнийский серийный убийца, держал потрёпанный экземпляр рядом с клеткой для жертв. Чарльз Нг — тоже читал. Фаулз знал об этом. Молчал. Потому что автор за своих читателей не отвечает — или всё-таки отвечает? Этот вопрос он, судя по редким интервью, так до конца жизни и не решил для себя. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что остаётся после таких знаний.

Что вообще происходит в «Коллекционере»? Клерк Фредерик Клегг выигрывает в лотерею кучу денег, покупает загородный дом с подвалом и похищает девушку, которая ему нравится. Студентку. Художницу. Он её не насилует — он её коллекционирует. Как бабочек; у него и правда есть энтомологическая коллекция, и Фаулз это придумал далеко не случайно. История рассказана дважды: сначала голос Клегга — вежливый, почти обиженный, — потом дневник жертвы. И вот тут удар под дых: читатель понимает, что Клегг не монстр в привычном смысле. Он хуже. Пустой. Как резервуар без воды — и именно поэтому страшный. Зло без мотива страшнее зла со смыслом; Фаулз это понял раньше всех.

Интеллигентская Британия в шоке сидела.

Деньги от «Коллекционера» дали Фаулзу главное — время. И он написал «Волхва». Роман вышел в 1966-м, потом автор его сам переработал в 1977-м: был недоволен собой, что уже говорит кое-что о характере. Действие — греческий остров Спецес; Фаулз там действительно преподавал английский, там познакомился с будущей женой Элизабет, там и придумал всю эту историю. Английский учитель Николас попадает в психологическую игру, которую устраивает загадочный богач Кончис: театральные постановки прямо в жизни, подставные актёры, мистификации слоями — реальность расслаивается под ногами. Читатель чувствует себя так же, как герой. Вроде разобрался — и снова нет, снова ничего не понятно. Фаулз говорил: книга задумана без окончательного ответа. «Волхв» — роман-головоломка с намеренно убранной последней деталью.

Студенты любят такое. Профессора — через раз, примерно.

Главная книга — «Женщина французского лейтенанта», 1969 год. Вот где настоящий фокус. Викторианская Англия, портовый Лайм-Реджис — тот самый городок, где Фаулз потом и прожил большую часть взрослой жизни, почти затворником. Сара Вудрафф стоит на молу в шторм и смотрит в море. Вокруг — слухи, позор, история о каком-то французском офицере. Чарльз Смитсон, вполне благовоспитанный джентльмен с правильной невестой, влюбляется — и это его губит. А потом Фаулз делает то, что тогда казалось почти нахальством: предлагает три возможных концовки. Три. И прямо в тексте выходит как нарратор-персонаж — да, вот так, в ткань викторианского романа — и говорит: я не знаю, чем это закончится, я сам решаю прямо сейчас. Четвёртая стена снесена с хрустом, щепки в стороны.

Сейчас этим никого не удивишь — постмодернизм стал учебниковым. Но в 1969-м метафикция в массовом романе была заявлением. Роман продавался тиражами, которые академические критики не прощают: слишком хорошо, слишком популярно — значит, подозрительно. В 1981-м вышел фильм: Мерил Стрип, Джереми Айронс, режиссёр Карел Рейш, сценарий писал Гарольд Пинтер — не абы кто. Мерил номинировалась на «Оскар». Достаточно.

А сам Фаулз жил в доме над обрывом в Лайм-Реджисе — там, где гуляла его Сара, — и журналистов не жаловал. Редко выходил. Много читал. Переводил с французского — Перро, Клерисо. Дальнейшие романы вышли, были уважаемы, некоторые любимы. Но три первых — вот что зацепило намертво. Три удара, три попадания.

Влияние. Иэн Макьюэн называл Фаулза важным — в разных интервью, без нажима. Салман Рушди тоже. «Постмодернизм с человеческим нутром» — вот как это можно сформулировать; сам Фаулз от ярлыков морщился, считал себя прежде всего экзистенциалистом: Сартр, Камю, свобода как тяжесть, а не подарок. Это буквально встроено в каждый его текст — особенно в «Волхве», где свобода выбора оборачивается таким ужасом, что начинаешь завидовать тем, у кого выбора нет. Минут пять думаешь об этом. Или десять. Или всю дорогу домой.

Умер в ноябре 2005-го. Семьдесят девять лет. Тихо, в Лайм-Реджисе.

Сто лет — хороший повод прочитать. Или перечитать — «Коллекционер» до сих пор бьёт под дых с первых страниц; «Волхв» не отпускает неделю после финала; Сара Вудрафф, стоящая на молу в шторм, — один из самых живых женских образов в английской литературе XX века. Живее многих реальных людей, честно говоря.

Три книги. И тишина. И сто лет.

Хранительница поместья Монк-хаус Диана Бреннан говорит об этом сдержанно. «Мы просто разбирали коробки.» Потом пауза. «И вот.»

Рукопись — сто восемнадцать страниц убористого почерка на бумаге с водяными знаками издательства Hogarth Press — лежала в коробке с пометкой «Письма, не отправлены». Никакого особого места. Никакого сейфа. Коробка под лестницей.

Датирована рукопись предположительно 1931 годом, что совпадает с периодом работы над «Волнами». Сюжет, насколько исследователи успели установить, — это детективная история: лондонский сезон, убийство на музыкальном вечере, и следователь-женщина по имени Клара Притч, работающая под видом горничной. Феминизм? Безусловно. Но поданный через жанр, который Вулф публично высмеивала.

Литературовед Анна Коллинз из Кембриджа, один из первых специалистов, получивших доступ к тексту, не скрывает растерянности: «Это не черновик. Не упражнение. Это роман, готовый к публикации — со структурой, с диалогами, с развязкой.»

Зачем скрывала? Можно только гадать. В переписке Вулф с сестрой Ванессой есть упоминание «дурацкой детективной штуки, которую я пишу по ночам, когда не сплю» — датировано ноябрём 1930-го. Больше — ничего.

Рукопись передана в Британскую библиотеку для изучения. Публикация, по словам литературного душеприказчика фонда Вулф, возможна в 2027 году.

Сто лет. Не прожитых — отсчитанных со дня рождения. 31 марта 1926 года в скучноватом английском Ли-он-Си появился на свет Джон Роберт Фаулз. Мальчик из приличной семьи, отец — торговец табаком, дед — тоже что-то торговал. Никаких предзнаменований, никакой богемы. Просто ещё один британец, которому предстояло учиться, воевать и жить дальше.

Но этот британец потом написал «Коллекционера». И вот тут всё стало интереснее.

«Коллекционер» вышел в 1963 году и немедленно вызвал у критиков что-то похожее на обморок от восторга — чопорный, почти физиологический. Дебютный роман, и сразу такое: тихий молчаливый клерк Фредерик Клегг выигрывает в лотерею, покупает дом с подвалом и похищает студентку художественного колледжа Миранду, которую «коллекционирует» с маниакальной нежностью. Фаулз пишет от лица обоих — и это невыносимо. Потому что Клегг не монстр в классическом смысле; он неприятнее. Он — обыватель с бабочками в ящиках и любовью в сердце, которая убивает. Книгу немедленно взяли на вооружение люди с нехорошими наклонностями — по крайней мере, Леонард Лейк и Кристофер Уайлдер потом признались, что она их «вдохновила». Фаулз, надо полагать, был в ужасе. Или нет? Он вообще редко говорил о чужих реакциях вслух.

Деньги от «Коллекционера» позволили ему наконец написать то, что он давно таскал в голове, — «Волхва». Роман вышел в 1965-м (потом Фаулз его переработает в 1977-м, не без раздражения на самого себя), и с тех пор его читают, перечитывают, проклинают и снова открывают. Сюжет — молодой английский учитель приезжает на греческий остров, встречает загадочного богача, и дальше начинается такое, что у читателя мерзкий холодок под рёбрами и ощущение, что тебя разыгрывают — но остановиться невозможно. Фаулз жил на острове Спецес в конце 1950-х — преподавал в тамошней школе, пялился на море и придумывал Кончиса. Это важно: он писал о том, что прожил телесно, ногами, кожей.

Греция его переломила. В хорошем смысле. До Греции он был оксфордским выпускником с претензиями на правильную карьеру — изучал французский, думал о преподавании. После — человеком, которому стало интересно что-то другое. Хотя, впрочем, и в Оксфорде он читал не то, что надо: увлёкся Сартром, Камю, экзистенциализмом. Потом будет говорить, что без французов он бы написал совсем другие книги. Или не написал бы вовсе. Кто знает.

«Женщина французского лейтенанта» — 1969 год, и это уже совсем другой уровень игры. Викторианский роман. Нет — постмодернистская деконструкция викторианского романа. Нет — и то, и другое одновременно, плюс автор, который прямо в тексте выходит к читателю и говорит: слушайте, я не знаю, чем это должно закончиться, давайте придумаем несколько вариантов. И придумывает. Три концовки. Читатель выбирает сам — или не выбирает, потому что это невыносимо. Чарльз Смитсон, джентльмен в хорошем смысле слова, встречает женщину по имени Сара Вудрафф на Кобб — каменной набережной в Лайм-Реджисе, где Фаулз к тому времени уже жил. Сара стоит и смотрит в море, и в груди у Чарльза дёргается — как рыба на крючке, резко и некстати. Фаулз играет с эпохой, с читательскими ожиданиями, с самим понятием финала — и это ощущается не как постмодернистский фокус ради фокуса, а как честный разговор о свободе. Своей, читательской, авторской.

Фильм с Мерил Стрип и Джереми Айронсом вышел в 1981-м — сценарий написал Гарольд Пинтер, что само по себе звучит как анекдот про двух слонов в одной комнате. Фаулз фильм принял без скандала. Вообще был редкостью среди писателей — не ныл публично, что всё не так, не раздавал интервью с горьким лицом. Может, просто понимал, что книга и фильм существуют в разных измерениях. А может, ему было попросту лень.

Нервы он, похоже, предпочитал беречь для дневника. Лайм-Реджис, маленький приморский городок в Дорсете — вот его территория с конца 1960-х и до смерти в 2005 году. Интервью давал редко; на литературные тусовки не ездил; вёл дневник — огромный, десятки томов. Часть опубликована, и там такое честное, порой жестокое самокопание, что читать неловко, как будто подглядываешь в замочную скважину. Он писал о себе без пощады — и это, кстати, одна из причин, почему его до сих пор интересно читать. Без фальши. Без позы.

Ещё он собирал книги, редкие рукописи, природные объекты. Буквально — коллекционировал. Ирония не случайная.

Влияние Фаулза на литературу — это не про «открыл школу» или «создал направление». Это про то, что он показал: роман может говорить о себе, не разрушаясь. Может признаваться в условности — и от этого стать честнее, а не слабее. «Женщина французского лейтенанта» вышла до того, как постмодернизм стал академическим термином с учебными программами и занудными диссертациями. Фаулз не строил теорию — он просто так думал о литературе. Разница огромная.

Кого он повлиял? Проще спросить кого нет. Джулиан Барнс называл его одним из важнейших британских романистов второй половины века. Иэн Макьюэн учился у него — это видно. Кейт Аткинсон — тоже, если присмотреться. Про русских отдельный разговор: «Волхва» в СССР читали в самиздате, переписывали от руки, давали друг другу на три дня с условием обязательно вернуть. Такое случается только с по-настоящему важными книгами.

Сто лет. Он бы, наверное, поморщился от такого заголовка — «юбилей», «торжество», «большая дата». Слишком громко. Слишком официально. Человек, написавший три книги о том, что настоящая свобода начинается там, где заканчиваются чужие ожидания, вряд ли хотел бы, чтобы его поздравляли хором под портретом.

Но мы всё равно поздравляем. Потому что Сара Вудрафф до сих пор стоит на Кобб и смотрит в море. Миранда до сих пор в подвале. Николас Эрфе до сих пор бредёт по греческому острову и не понимает, что с ним делают.

Это и есть бессмертие. Не помпезное — тихое. Настоящее.

35 лет. Именно столько прошло с того апрельского дня 1991 года, когда Грэм Грин умер в швейцарском Веве — тихо, почти незаметно, как умирают люди, которые всю жизнь привыкли растворяться в тенях. Агент МИ-6. Католик с неврозами. Человек, которого в Вашингтоне считали коммунистом, а в Москве — подозрительным западным субъектом. И писатель, чьи книги до сих пор ощущаются как пощёчина — сухая, точная, без замаха.

Есть писатели, которых проходят в школе и успешно забывают к выпускному. А есть те, кого читают в двадцать лет и перечитывают в сорок — но уже с совсем другим лицом, потому что вдруг понимаешь: он же про тебя писал. Или нет — не про тебя лично, но про что-то, что сидит у тебя под рёбрами и никуда не девается, сколько ни стараешься. Грин относится ко второй категории. Только вот незадача: у нас его почти не читают. Слышали — да. «Тихий американец», название знакомое. Может, видели фильм с Майклом Кейном. Этого катастрофически мало. Назовём это культурной халатностью и двинемся дальше.

Биография Грина — сама по себе роман, причём скорее шпионский, чем литературный. Родился в 1904-м в Беркхемстеде, сын директора школы — вроде бы ничего предосудительного. Но ещё студентом поиграл в русскую рулетку — буквально, с настоящим пистолетом, несколько раз, — и рассказывал об этом потом с такой будничной интонацией, что становилось непонятно: то ли притворялся, то ли ему действительно было скучно жить. Работал журналистом в Либерии, Мексике, Вьетнаме, Гаити; туда, где жарко и неспокойно, он тянулся, как к огню. Официально — для репортажей. Неофициально — потому что МИ-6 нуждалась в людях с записными книжками и хорошей памятью.

Его куратором в разведке был Ким Филби — тот самый Филби, который потом сбежал в Москву, оказавшись советским двойным агентом. Грин об этом знал? Или не знал? Или знал, но молчал? Официальная версия менялась несколько раз за его жизнь. Это, собственно, квинтэссенция Грина как человека: никогда до конца не понятно, где заканчивается персонаж и начинается автор. В католицизм конвертировался ради женщины, потом потерял веру, потом обрёл снова — но как-то по-своему, с постоянным зудом сомнения, без торжественных хоров. Его вера — не свет в конце тоннеля, а что-то вроде старой болячки, которая то затихает, то снова даёт о себе знать в три часа ночи.

Брайтон, 1938 год. Роман «Брайтонский леденец» — формально криминальный: молодой гангстер Пинки Браун режет людей опасной бритвой и не испытывает по этому поводу ровным счётом ничего — ни страха, ни азарта, ни вины. Пустота. В нём нет ничего человеческого, и при этом он абсолютно убедителен — вот что делает его одним из самых жутких персонажей в английской прозе двадцатого века. Поверхностное прочтение скажет: детектив, преступление, расплата. Но под детективной завязкой — история про то, что некоторые люди рождаются с ощущением ада внутри, и никакая благодать их не берёт. Читаешь и думаешь: вот же он, настоящий. Узнаваемый. И это неприятно. Очень.

Теперь о пророчестве — том самом, за которое ЦРУ внесло Грина в список. 1955 год: Вьетнам ещё не стал символом американского провала — до этого оставалось лет двадцать. Грин только что вернулся из Сайгона, где работал военным корреспондентом, и написал «Тихого американца». Роман про молодого идеалиста Элдена Пайла, который приехал нести демократию в Азию, а вместо этого организовал теракт, унёсший жизни мирных людей. Пайл убивает не из злобы — из веры. Он искренне считает, что делает добро, что у Азии должен быть третий путь, что американские ценности — именно то, чего здесь не хватает. Людей, которых никто не спрашивал, это не интересует. В этом весь ужас.

Американские критики разнесли книгу в пух и прах: антиамериканская пропаганда, советский нарратив, клевета. ЦРУ составило досье. Несколько раз Грину отказывали в американской визе — формально из-за студенческого эпизода с Коммунистической партией, куда он вступил на месяц из протеста, а потом вышел, потеряв интерес. Прошло двадцать лет. Сайгон пал. Прошло ещё пятьдесят — пал Кабул. Пайл никуда не делся; он просто сменил имя, страну и продолжил нести демократию туда, где её не просили.

Из трёх главных романов Грина «Сила и слава» — самый неудобный. Мексика 1930-х, религиозные гонения, безымянный священник бегает по джунглям, спасаясь от солдат. Пьяница. Отец незаконнорождённого ребёнка. Трус по первому впечатлению. Но не сдаётся — несёт свой долг, тот, который сам не вполне понимает и точно не хочет нести, просто потому что больше некому. Без пафоса, без катарсиса. Ватикан осудил книгу. Это само по себе достаточная рекомендация к прочтению. В финале что-то тихо дёргается в груди — не торжественно, не красиво, по-настоящему.

Мир образца 2026 года — это мир, который Грин описал с хирургической точностью, просто не называл конкретных стран и дат. Идеологические войны, которые ведут искренние люди с чистыми руками и кровавыми результатами. Вера, которая не спасает, но и не отпускает. Предательство как норма, а не исключение. Маленький человек в больших обстоятельствах — не героический, не злодейский, просто живой и поэтому уязвимый. Грин не давал ответов — и это раздражало критиков при жизни, раздражает кое-кого и сейчас. Но книги, которые не дают ответов, живут дольше тех, что дают: потому что вопросы Грина всё ещё наши вопросы, а ответы у каждого свои, и они всё равно не совпадают.

Апрель 1991 года. Веве, Швейцария. 86 лет, больше двадцати романов, дюжина пьес, несколько сотен статей и репортажей. Успел поссориться с ЦРУ, Ватиканом, несколькими правительствами и почти со всеми своими женщинами. Говорят, последние годы провёл в покое. Не верю. Такие люди не умеют в покой.

Открытие в Британской библиотеке поражает своей интимностью и значимостью. Найден цикл писем, которые Вирджиния Вулф писала женщине, личность которой исследователи только начинают устанавливать. Переписка датируется двадцатыми годами двадцатого столетия — периодом расцвета творчества писательницы. Тон переписки совершенно отличен от опубликованных дневников Вулф. Здесь её голос становится более мягким, уязвимым, откровенным. Она делится не только литературными замыслами, но и глубокими эмоциональными переживаниями. Содержание писем пересекается с работой над романом «К маяку», позволяя по-новому интерпретировать символы и подтексты этого произведения. Исследователи отмечают, что сам процесс написания этих писем, видимо, был для Вулф способом самопознания и творческого разрешения внутренних конфликтов. Письма свидетельствуют о глубокой психологической напряжённости, которая питала её литературное творчество. Публикация этого архива будет означать переоценку ценностей в вулфоведении.

Сто лет. Это много для человека — и почти ничего для писателя, если книги живут.

Через пять дней — тридцать первого марта — исполнится ровно сто лет со дня рождения Джона Роберта Фаулза. Родился он в скучном британском Ли-он-Си — городке на устье Темзы, про который нечего сказать, кроме того, что в нём ничего особенного не происходит и никогда не происходило. Мальчик из семьи страхового агента. Образцовая British boyhood: школа Bedford, потом Оксфорд, французская литература, приличная компания — всё шло по плану. По унылому, безупречному плану человека, которому уготовано стать уважаемым преподавателем или, на худой конец, скучным редактором с кипой рукописей на подоконнике.

Греция всё испортила.

С 1951 по 1953 год Фаулз работал учителем английского на острове Спеце. Маленький, жаркий, бело-синий остров в Сароническом заливе — место, куда нормальные люди приезжают на недельку и уезжают с загаром. Фаулз уехал с романом. Точнее — с идеей романа, которую потом переписывал двадцать лет. «Волхв» (The Magus) вышел в 1965-м и сразу поставил читателей в тупик: молодой британец Николас Эрфе приезжает преподавать на греческий остров, знакомится с загадочным Морисом Кончисом — и постепенно понимает, что вся жизнь вокруг него — театр. Чей спектакль? Зачем? Что это вообще значит? Фаулз ответов не давал. Совсем. В 1977-м он переиздал роман с поправками — и публично признал, что прежняя версия была хуже. Редчайший случай честности в литературном мире, где все и всегда убеждены, что их первая интуиция — лучшая.

Но начинать Фаулза, пожалуй, стоит с «Коллекционера» (1963) — потому что это удар. Тихий, точный, без замаха. Фредерик Клегг: невзрачный клерк, любитель бабочек, выиграл в лотерею. Купил загородный дом. Решил поймать студентку-художницу Миранду Грей и держать её в подвале — как редкий экспонат в коллекции. Никаких ножей, никакой истерики. Просто человек с садком и ключом, который искренне уверен, что любит свою пленницу; что рано или поздно она ответит взаимностью; что всё это — ради её же блага. Мерзкая, стерильная рациональность его внутреннего монолога работала на читателей, как холодный душ в четыре утра. Хочется оттолкнуть книгу — и не можешь. Уже поздно.

Книга стала бестселлером. Голливуд снял фильм в 1965-м — с Теренсом Стэмпом и Сэмантой Эггар. Фаулз, судя по всему, воспринял это с олимпийским спокойствием.

«Женщина французского лейтенанта» — 1969 год, и вот тут уже открытое хулиганство. Роман написан как викторианский: туманный Лайм-Риджис, 1867 год, соответствующие нравы и тугие корсеты. И вдруг — посреди тринадцатой главы — появляется сам автор. Лично. Садится напротив и объявляет, что не знает, чем закончится история, потому что герои «обрели свободу». После чего предлагает две концовки. Обе полноценные, обе равноправные — выбирай сам. Редкий фокусник: показывает весь механизм — и при этом фокус всё равно получается. «Женщину» перевели на тридцать языков; в 1981-м сняли фильм с Мерил Стрип и Джереми Айронсом. Фаулз, говорят, остался доволен экранизацией — что для писателей редкость почти клинически подозрительная.

С 1965 года Фаулз жил в Лайм-Риджисе. Дорсетский городок на берегу Ла-Манша; знаменит своими юрскими окаменелостями, туристическим потоком и той самой каменной набережной Cobb — которую все узнают с обложки романа. Фаулз работал куратором местного музея, писал, избегал литературных вечеринок. Интервью давал редко и неохотно. Про «постмодернизм» его лучше было не спрашивать — от этого слова его, судя по немногочисленным высказываниям, слегка воротило. Что логично: когда делаешь вещи органично, последнее, что нужно, — это ярлык.

Влияние Фаулза на британскую прозу — из тех, что работают исподволь, не оставляя подписи. Он не основывал школ, не выращивал учеников с правом на цитирование. Но посмотрите на Макьюэна, Барнса, Свифта — и найдёте там его отпечатки. Игра с ненадёжным рассказчиком. Осознанная метатекстуальность как художественный инструмент, а не фокус для привлечения внимания. Многозначность финала как позиция, а не авторская лень. Всё это Фаулз делал раньше, когда другие ещё писали прямые линии с одним смыслом в конце и чистой совестью.

Личностью он был — ну, не подарком. Желчный, закрытый, с острым языком и полным отсутствием почтения к литературным авторитетам. Несколько инсультов в последние годы жизни; почти не писал. Умер в ноябре 2005-го, в своём доме в Лайм-Риджисе — неподалёку от той самой набережной, с которой его Сара Стонхем смотрит в серое море.

Семьдесят девять лет. Три великих романа. Ни одного лишнего слова о себе.

Сто лет со дня рождения — хороший повод перечитать. Не потому что «обязательная программа» или «признанная классика второй половины века». А потому что Фаулз умеет беспокоить — в том редком смысле, который отличает настоящую литературу от просто хорошей. После его книг долго смотришь в стену и думаешь о каком-то своём подвале. Или о своём острове. Или о двух концовках одной жизни — той, которую выбрал, и той, которую нет; которая тоже, может быть, правдивая.

35 лет назад, 3 апреля 1991 года, в Веве — тихом швейцарском городке у озера, который и в путеводителях упоминается вскользь — умер человек, которого полвека пытались куда-нибудь пристроить. Католик-скептик. Шпион-гуманист. Автор восемнадцати романов, дюжины пьес и одной биографии, которую ни один редактор не рискнул бы выдумать. Грэм Грин. Тридцать пять лет достаточно, чтобы убедиться: он не устарел. Он стал точнее.

**Тихий американец и громкое предупреждение**

1955-й. Вьетнам. Американские советники только начинают обживаться на местности, а Грин уже пишет роман о молодом идеалисте из ЦРУ — Пайле, который прибывает в Сайгон с искренней верой в то, что несёт демократию и правильные ценности. Результат — сотни трупов на городском рынке. Искренность как оружие массового поражения.

Американская пресса встретила книгу с нескрываемой ненавистью. «Антиамериканский памфлет», — отчеканил New York Times. Через двадцать лет те же американцы эвакуировались с крыши сайгонского посольства. Через сорок — были в Ираке. Через пятьдесят — в Афганистане. История повторялась с такой механической регулярностью, что становилось неловко. Что Грин понял раньше прочих? Добрые намерения без понимания контекста — это не мир. Это бомба с таймером.

**Шпион, который любил предателей**

В годы Второй мировой Грин работал в МИ-6. Куратором у него был Ким Филби — тот самый, который в 1963-м бежал в Москву, оказавшись советским двойным агентом. И что же Грин? Защищал его до конца жизни. Написал предисловие к мемуарам Филби. Говорил о нём с нежностью, которая ставила в тупик людей с прямолинейным моральным устройством. Это не предательство и не наивность — это Грин-в-чистом-виде: человек, которому было скучно делить мир на «наших» и «ваших».

Его Гарри Лайм из «Третьего человека» — обаятельный торговец поддельными антибиотиками, убийца детей, которому зритель всё равно симпатизирует. Орсон Уэллс сыграл его так, что переиграл весь фильм. Грин, кажется, остался доволен. Злодей как главный магнит повествования — это не аморальность, это честность насчёт того, как устроено человеческое внимание.

**«Сила и слава»: роман, от которого Ватикан сначала морщился**

«Сила и слава», 1940 год: последний живой священник в мексиканском штате, объявившем религию вне закона. Пьяница. С незаконной дочерью. Трус, боящийся смерти так открыто, что это граничит с неприличием. И — единственный, кто продолжает служить. Потому что некому больше. Ватикан включил роман в список нежелательной литературы, потом снял ограничение, потом Папа Павел VI лично сообщил автору, что это одна из лучших католических книг века. Грин ответил вежливо и, судя по всему, не без иронии. Беглый пьяный священник не торжествует — он просто присутствует перед лицом собственного провала. Вся теология Грина сжата в этой детали.

**«Брайтон Рок»: зло без декораций**

«Брайтон Рок», 1938 год: Пинки Браун — семнадцать лет, нож в кармане, маленький диктатор в масштабах приморского курорта. Один из самых неприятных злодеев английской литературы — неприятных не потому что страшен, а потому что узнаваем. Его зло не байроническое. Оно бытовое, мелкое, пахнущее морской солью и дешёвым пивом. Зло, выращенное трущобами.

Прочтите роман сейчас — и что-то ёкнет в рёбрах, как от удара о ступеньку в темноте. Не «сердце сожмётся» — это слишком красиво. Именно ёкнет. Узнавание: это не про Брайтон 1938 года. Это про любой город, где молодость конвертируется в страх окружающих.

**21 номинация. Ноль премий**

Двадцать один раз Грина номинировали на Нобелевскую премию. Двадцать один — и каждый раз мимо. Шведская академия туманно объяснялась. Говорили: мешал радикализм. Грин дружил с Кастро, одобрял сандинистов, критиковал американский империализм с таким упорством, что даже поклонники морщились. Но есть версия проще и, пожалуй, честнее. Грин был слишком читаем. Хорошая литература по негласному академическому кодексу должна быть труднодоступна — как горная тропа в дождь. Грин же писал так, что читать хотелось. И это шло не в зачёт. Сам он делил книги на «романы» и «развлечения», потом назвал это деление глупостью и перестал применять. Разумно.

**Тридцать пять лет спустя**

Мир изменился. Колонии исчезли — или почти. Холодная война закончилась — или почти. ЦРУ всё ещё финансирует то, что потом взрывается — это смешно, почти. Грин же остался. Не экспонатом под стеклом с табличкой «литература XX века», а живым прогнозом погоды. «Тихий американец» выходит новыми изданиями каждые несколько лет; рецензенты каждый раз вынуждены уточнять, о каком именно конфликте они пишут — потому что подходит не один.

В молодости Грин играл в русскую рулетку — не метафорически, а буквально, с настоящим пистолетом. Говорил, что только так и чувствовал себя живым. Потом нашёл другой способ: писать о людях, которые оказались там, где выбор невозможен — и всё равно выбирают. Пьяный священник, который знает, что его поймают. Журналист, который не может замолчать. Шпион, который любит предателя. Тридцать пять лет — и ни одна его книга не стала архивом. Это редкость. Это почти неприлично.

Дэвид Герберт Лоуренс умер 2 марта 1930 года. Французский Ванс, туберкулёз, сорок четыре года, без денег — и репутация, ну, самая паршивая из возможных. Скандалист. Развратитель нравов. Враг приличия. Британские суды его книги жгли. Критики его маньяком называли. А он просто... писал. Писал о том, что под одеялом чувствуют люди. И почему им стыдно об этом рассказывать.

Девяносто шесть лет прошло. Лоуренс по-прежнему бесит — значит, что-то он всё-таки задел, что-то важное нащупал.

Начнём с начала. С того, откуда он вышел. Иствуд — не то чтобы городок, скорее щель в земле, набитая углём, пропитанная угольной пылью, тусклая. Отец там работал в шахтах, чёрный весь, с привычкой к спиртному — типичная история, ничего оригинального. Мать — вот это была сила. Учительница, амбициции выше головы, и все эти амбиции она вложила в сына. Образование, культура, спасение от чёрной земли, от отцовского запаха пота и алкоголя. Дэвид бежал. Но мать — она в каждый его роман втиснулась, в каждый конфликт, осадила на дне его сознания. «Сыновья и любовники» (1913) — вот её портрет, разобранный до последней нитки, с хирургической аккуратностью, да ещё и с лёгким отвращением к собственным открытиям.

Тогда Фрейд был в моде. Лоуренс его читал. И узнал себя — что неловко.

Потом пришла Фрида. Фрида фон Рихтхофен, да, та самая фамилия, двоюродная сестра Красного барона. Лоуренс её у мужа отобрал — прямо с тремя детьми, как добычу. Сбежали в Германию, потом мотались: Италия, Австралия, Мексика, Нью-Мексико, весь мир, как два человека, которым везде неприветственно, но вдвоём им, в общем, хорошо. Скандали — громко, истошно. Мирились, судя по письмам, тоже шумно, как кошка с собакой. Тридцать лет спустя феминистки объявляют Лоуренса женоненавистником, и аргументы у них железные. Но Фрида, пережившая его на двадцать пять лет, всё равно бы поспорила.

«Радуга» (1915). Полиция конфисковала. Уничтожила по решению суда. Официально — непристойность. На самом деле там две женщины друг друга трогали, и викторианская Британия просто не знала, как это в голове уместить. Дальше — «Влюблённые женщины» как продолжение. Это уже совсем иное. Не просто про секс, а про то, как люди друг друга разрушают, пытаясь слиться, пытаясь стать одним целым. Мрачный роман. Местами — невыносимо точный. Художник там стреляет себе в голову. Случайностей у Лоуренса не бывает.

Но настоящий процесс пришёл потом. После смерти.

«Любовник леди Чаттерлей» вышел в 1928-м. Напечатан во Флоренции, за его собственные деньги, потому что ни один издатель — даже самый отчаянный — не согласился. Тридцать два года запрещена в Великобритании, как чума. А потом — 1960 год, издательство Penguin Books рискнуло. И прокуратура сразу подала иск. Regina v. Penguin Books — это был судебный процесс, который изменил всё. На защиту встали тридцать пять свидетелей: епископ, поэт, профессора разные. Обвинение в какой-то момент спросило присяжных — буквально спросило, без иронии — хотели бы они, чтобы их жёны и слуги читали эту книгу. Представляете? Penguin выиграло. Первый легальный тираж разошёлся за день.

Двести тысяч экземпляров за день.

Что там такого? Ну, там лесник Меллорс и аристократка Констанс Чаттерлей, чей муж вернулся с войны парализованным. Секс там — да, подробный, очень подробный. Но Лоуренс не пособие писал, не руководство по разврату. Он писал про классовые барьеры, которые люди не в состоянии преодолеть, даже если между ними нет ничего, кроме белья. Про то, как индустриализация превращает мужчин в детали какого-то механизма, а женщин — в украшение к достатку. Про тело — что оно не позор, а единственный честный кусок земли, который остался человеку. Всё остальное — слова, маски, игра в живого.

Актуально? Ещё как.

Сегодня его читают и злятся. Феминистки второй волны — Кейт Миллетт в «Сексуальной политике» (1970) — разнесли его по кирпичикам: мол, Меллорс это мужской сон о послушной женщине, а сам Лоуренс просто прикрывает патриархат красивыми словами. Аргументы? Весомые. Кое-где вообще неразбиримые. Но есть одна странность — если Лоуренс такой убежденный сторонник мужского господства, почему его женщины такие неудобные? Урсула в «Радуге» — она не влезает ни в какую роль. Констанс Чаттерлей в конце выбирает сама, без разрешения от кого-то. Зачем Лоуренсу это нужно было?

Может, он просто не совладал с внутренними противоречиями. Или они там намеренно.

Одна вещь, которую обычно обходят молчанием. Лоуренс экологическую катастрофу предчувствовал ещё когда это была не мода, а просто видение. Уголь, фабрики, трубы, дымящие над Ноттингемширом — в его романах это не просто пейзаж. Это яд. Это убийство. Индустриальный пейзаж убивает природу, конечно, но главное — он убивает способность людей ощущать, чувствовать, жить. Меллорс живёт в лесу не потому что он романтик, простой такой. Потому что везде в остальном — дышать нечем. Лоуренс умер в 1930-м. До Чернобыля ещё полвека, до климатических саммитов, до того как все начнут про экоанксиозность говорить. Но описания его угольных посёлков — холодок под рёбрами, мерзкий, подавляющий — это совершенно современно звучит.

Ещё живопись. Мало кто помнит, что Лоуренс рисовал. 1929 год, лондонская выставка его картин, и полиция её закрыла. Изъяли тринадцать работ — как непристойные. Обычные обнажённые натуры, вполне классический жанр, ничего особенного. Но полиция не разбиралась в тонкостях. Лоуренс же не удивился — к тому моменту он уже привык, что любое его слово, любое его творческое дыхание встречает ровно такой ответ.

Девяносто шесть лет. Он не дожил до первого приличного отзыва от британской критики. Туберкулёз доделал то, что не доделали суды.

И всё же — что осталось? Три великих романа, это понятно. Рассказы, целые тома, которые живут в тени, обиженные. Стихи, которые исследователи до сих пор не знают куда девать. И вопрос — он разговаривал с ним всю жизнь, выпрашивал ответ: почему люди так боятся собственного тела? Почему класс, деньги, репутация важнее живого касания, живого контакта между двумя людьми? Почему индустриальная цивилизация — она вытравливает из человека всё инстинктивное, всё живое, а все остаются довольны, делают вид что так и надо, что это нормально?

Вопросы риторические. Ответов нет.

Читайте его. Злитесь. Спорьте. Доказывайте ему его неправоту. Но не говорите себе, что он устарел — это просто удобная ложь, самая удобная, которую можно придумать, чтобы не думать про неудобное. Он писал про то, что происходит между людьми. В постели, за столом, в шахте, в гостиной. Это не теряет актуальность. Это просто неудобно.

Двадцать семь лет назад ушла женщина, которая умудрилась написать 26 романов, остаться профессором философии в Оксфорде и при этом вести личную жизнь, от которой покраснел бы даже Казанова. Айрис Мёрдок — это имя, которое вы, скорее всего, знаете по фильму с Кейт Уинслет или по обложке «Море, море» в книжном. Но если вы думаете, что она — просто ещё одна «британская писательница XX века», вы ошибаетесь так же сильно, как Чарльз Эрроуби, когда решил, что может контролировать свою жизнь.

8 февраля 1999 года Айрис Мёрдок умерла от болезни Альцгеймера. Это жестокая ирония: женщина, вся жизнь которой была посвящена работе ума — анализу морали, природы добра, механизмов самообмана — потеряла именно разум. Последние годы её жизни стали сюжетом мемуаров мужа Джона Бейли и двух экранизаций. Но давайте честно: нас сегодня должна интересовать не её смерть, а то, почему её книги до сих пор бьют в нерв.

Начнём с «Под сетью» (1954) — первого романа Мёрдок, который она сама потом недолюбливала. Это история обаятельного бездельника Джейка Донахью, который слоняется по послевоенному Лондону, врёт себе и окружающим и постепенно понимает, что язык — это ловушка. Что слова, которыми мы описываем реальность, — это та самая «сеть», которая искажает всё, к чему прикасается. Звучит как философский трактат? Так и есть. Но Мёрдок подала это как плутовской роман с угоном собаки, пьяными ночами и абсурдными погонями. Она делала философию читабельной задолго до того, как это стало модным.

«Чёрный принц» (1973) — это вообще отдельный разговор. Представьте: пожилой писатель Брэдли Пирсон влюбляется в дочь своего заклятого друга-конкурента. Ей — что-то около двадцати. Ему — за пятьдесят. И Мёрдок не морализирует. Она не говорит «это плохо» или «это хорошо». Она показывает, как человек, всю жизнь рассуждавший об искусстве и правде, оказывается совершенно беспомощен перед собственными чувствами. А потом — финальный твист с послесловиями, где каждый персонаж даёт свою версию событий, и ты понимаешь, что ненадёжный рассказчик — это не литературный приём, а состояние человека. Мы все — ненадёжные рассказчики собственных историй.

Но настоящий бриллиант — это «Море, море» (1978), Букеровская премия. Чарльз Эрроуби, бывший театральный режиссёр, уходит на пенсию в домик у моря, чтобы писать мемуары и есть простую пищу. Казалось бы — классический сюжет об уединении и самопознании. Но Мёрдок превращает это в жёсткий портрет нарциссизма. Чарльз не способен видеть других людей как людей — для него все остаются актёрами в его личном спектакле. Он находит свою школьную любовь и решает её «спасти», хотя она не просила. Он переписывает чужие жизни так, как ему удобно. Знакомо? В эпоху соцсетей, где каждый — режиссёр собственного шоу, «Море, море» читается как пророчество.

Вот что поражает в Мёрдок: она была философом-платоником, верила в существование объективного Добра с большой буквы — и при этом в её романах нет ни одного по-настоящему хорошего человека. Все врут. Все манипулируют. Все строят иллюзии. Но это не цинизм. Это диагноз. Мёрдок считала, что первый шаг к добру — увидеть реальность такой, какая она есть, без фильтров собственного эго. А это, по её мнению, почти невозможно. Почти — ключевое слово.

Её влияние на современную литературу — тема, о которой говорят удивительно мало. А между тем, без Мёрдок не было бы ни Иэна Макьюэна с его хирургическим анализом самообмана, ни Салли Руни с её интеллектуальными романами о власти в отношениях. Когда персонаж Руни ведёт длинный внутренний монолог о том, почему он ведёт себя как идиот, — это чистая мёрдоковская школа. Просто Руни заменила Оксфорд на Тринити-колледж, а платоновское Добро — на марксизм.

Есть ещё один аспект, который делает Мёрдок невероятно актуальной именно сейчас. Она писала о людях, которые считают себя умнее, чем они есть. О тех, кто уверен, что рефлексия — это уже добродетель. О тех, кто думает, что если ты понимаешь свои недостатки, то ты уже лучше других. Узнаёте? Это портрет целого поколения, выросшего на психотерапии и селф-хелпе. Мёрдок предупреждала: осознание проблемы — это ещё не решение. Можно бесконечно анализировать себя и при этом оставаться чудовищем.

Личная жизнь Мёрдок — это отдельный роман, который она, впрочем, никогда не написала. Многочисленные романы с мужчинами и женщинами, сложнейшие любовные треугольники, четырёхугольники и фигуры, для которых в геометрии нет названий. Её связь с Элиасом Канетти — нобелевским лауреатом и, по свидетельствам, человеком с чудовищным эго — длилась годами и была, мягко говоря, токсичной. Но именно из этого хаоса рождались её книги. Мёрдок не описывала жизнь — она проживала её с интенсивностью, которая большинству из нас недоступна.

27 лет — это целое поколение. Люди, родившиеся в год смерти Мёрдок, уже сами могут стать персонажами её романов — запутавшимися интеллектуалами, которые знают всё о морали и ничего о том, как быть порядочными. Если вы не читали Мёрдок, начните с «Моря, моря». Не потому что это её лучший роман — хотя многие так считают. А потому что после него вы посмотрите на свой Instagram и подумаете: «Боже, я и есть Чарльз Эрроуби». И вот тогда, возможно, начнётся что-то настоящее.

Попробуйте провернуть такой фокус: напишите двадцать шесть романов, получите Букеровскую премию, станьте одним из главных интеллектуалов Британии — а потом забудьте обо всём этом. Буквально. Айрис Мёрдок умерла 8 февраля 1999 года от болезни Альцгеймера, и это, пожалуй, самая жестокая ирония в истории литературы: женщина, чьим главным инструментом был разум, лишилась именно его.

Сегодня, спустя 27 лет после её смерти, мы оказываемся в странной ситуации. Мёрдок не входит в обязательные школьные программы, её не экранизируют каждые два года, как Остин, и не цитируют в инстаграме, как Буковски. Но стоит открыть любой её роман — и ты понимаешь, что эта женщина знала о тебе больше, чем ты сам. И это, честно говоря, немного пугает.

Начнём с «Под сетью» — дебютного романа 1954 года, с которого всё началось. Главный герой Джейк Донахью — неудачливый писатель, который шатается по Лондону, попадает в абсурдные ситуации и пытается понять, чего он, собственно, хочет от жизни. Звучит знакомо? Мёрдок написала этот роман за тридцать лет до того, как «кризис идентичности» стал модным диагнозом. Джейк — это каждый из нас в свои двадцать с чем-то: смесь амбиций, растерянности и упрямого нежелания признать, что мы понятия не имеем, что делаем. Роман вошёл в список 100 лучших англоязычных книг XX века по версии Modern Library — и не потому, что критики любят пыльную классику, а потому что он по-прежнему бьёт в точку.

«Чёрный принц» 1973 года — это уже совсем другой уровень провокации. Представьте: пожилой писатель Брэдли Пирсон влюбляется в дочь своего литературного соперника. Ей — двадцать, ему — под шестьдесят. И Мёрдок не осуждает его, не оправдывает — она просто показывает, как одержимость пожирает человека изнутри. Роман устроен как матрёшка: рукопись внутри рукописи, послесловия, написанные разными персонажами, и каждый врёт по-своему. Мёрдок как будто говорит: вы никогда не узнаете правду, потому что правды нет — есть только версии. В эпоху «пост-правды» и «альтернативных фактов» эта мысль звучит не просто актуально, а почти пророчески.

Но настоящий шедевр — «Море, море» 1978 года, за который Мёрдок получила Букера. Чарльз Эрроуби, знаменитый театральный режиссёр, уходит на пенсию в домик у моря, чтобы писать мемуары и предаваться тихому самолюбованию. Казалось бы, что может пойти не так? Всё. Он встречает свою первую любовь — женщину, которую бросил сорок лет назад, — и начинает натурально преследовать её, убеждая себя, что «спасает» от скучного мужа. Мёрдок с хирургической точностью препарирует мужское эго: Чарльз настолько погружён в собственный нарратив, что не замечает, как превращается в монстра. Море в романе — это не просто декорация. Оно живое, непредсказуемое, равнодушное. Оно — метафора всего того, что мы не контролируем, как бы ни старались.

Вот что поразительно: Мёрдок была не только романисткой, но и профессиональным философом. Она преподавала в Оксфорде, дружила с экзистенциалистами, спорила с Сартром — и при этом ухитрялась писать романы, от которых невозможно оторваться. Она считала, что литература — это не развлечение и не «самовыражение», а способ увидеть другого человека. Не себя в нём, а именно его. Звучит просто? Попробуйте. Мёрдок всю жизнь утверждала, что главная моральная задача человека — внимание к реальности. Не к своим фантазиям о реальности, а к тому, что есть на самом деле. В мире, где мы живём внутри пузырей алгоритмов и видим только то, что хотим видеть, эта идея стоит дороже, чем все курсы осознанности вместе взятые.

Есть ещё одна деталь, которую нельзя обойти. Последние годы Мёрдок — это история, от которой сжимается горло. Болезнь Альцгеймера начала проявляться в середине 1990-х. Её последний роман «Дилемма Джексона» (1995) критики разгромили — он был сбивчивым, хаотичным, незаконченным. Только потом стало ясно, что это был не творческий провал, а первый симптом. Муж Мёрдок, литературовед Джон Бейли, написал об этом мемуары «Элегия для Айрис», а в 2001 году вышел фильм с Джуди Денч и Кейт Уинслет. Сцена, где Мёрдок — блестящий, острый, неукротимый ум — сидит перед телевизором и смотрит «Телепузиков», потому что больше ничего не понимает, — это, наверное, один из самых страшных кадров в кинематографе.

Но давайте не будем заканчивать на трагической ноте — Мёрдок бы этого не одобрила. Она была человеком с чудовищным аппетитом к жизни: плавала в ледяных реках, влюблялась в мужчин и женщин (в том числе в поэтессу Элизабет Боуэн и философа Франца Штайнера), пила вино, спорила о Платоне до утра и искренне верила, что добро — это не абстракция, а ежедневная практика. Двадцать шесть романов — и ни в одном нет простых ответов. Зато в каждом есть вопрос, который потом не отпускает неделями.

Почему стоит читать Мёрдок сегодня? Потому что она — антидот. От упрощения, от чёрно-белого мышления, от комфортной уверенности, что мы понимаем себя и других. Её герои — это люди, которые врут себе с такой виртуозностью, что мы узнаём в них себя. И это не приятное узнавание. Это — холодный душ. Но после него, как ни странно, начинаешь видеть яснее.

Двадцать семь лет без Айрис Мёрдок. Море по-прежнему равнодушно, сеть по-прежнему ловит, а чёрный принц по-прежнему требует жертв. Откройте любой её роман — и убедитесь сами. Только не говорите потом, что вас не предупреждали.