Лента контента

Тридцать первого марта — ровно сто лет. В 1926 году в британском Ли-он-Си, городке на берегу Темзенского эстуария, который никто не посещает специально, родился человек, потративший большую часть жизни на то, чтобы методично сбивать читателей с толку, подбрасывать им ложные концовки и прятать ответы там, где их никто не думал искать. Джон Фаулз. Имя, которое в русской литературной среде произносят с придыханием. Иногда — с раздражением. Часто — с обоими чувствами одновременно, что само по себе характеристика исчерпывающая.

Сто лет — повод разобраться. Не в том смысле «давайте составим список произведений и процитируем Британскую энциклопедию», а в том, что делало этого человека настолько неудобным. Настолько хорошим.

Начнём с факта, который сам по себе — уже сюжет для романа. Первую книгу, которую он написал, «Волхва», он опубликовал вторым. Потому что сначала выпустил «Коллекционера» — дебют, после которого становятся знаменитыми. «Коллекционер» вышел в 1963 году и немедленно стал бестселлером; кино сняли через два года. История простая, как дурной сон: молодой клерк, одинокий, невзрачный, выигрывает в футбольном тотализаторе, покупает дом с подвалом — и похищает девушку, которую любит. Как бабочку. Он вообще коллекционирует бабочек.

Стоп.

Здесь надо сделать паузу. Потому что «Коллекционер» — это роман про то, как обыкновенный, ничем не выдающийся человек совершает чудовищное. И написан он от лица этого человека. Фаулз залез в голову к Клеггу — так зовут похитителя — и не побрезговал. Залез, огляделся и описал увиденное точно, без истерики и без морали. Это было неудобно читать в 1963-м. В общем, остаётся неудобным сейчас; разве что сегодня у нас есть термин «toxic obsession» и мы делаем вид, что понимаем, о чём идёт речь. Дебют с такой книгой — это как выйти на ринг в первый раз и сразу нокаутировать чемпиона. Больно смотреть. Завидовать не переставать.

После «Коллекционера» у Фаулза был полный карт-бланш. Он мог писать что угодно. И написал «Волхва» — роман, который начинался как история молодого британца на греческом острове и разворачивался в нечто такое, что литературные критики потом долго пытались классифицировать. Безрезультатно. Греческий остров Спецес (в книге — Фраксос) Фаулз знал лично: он там преподавал в частной школе в начале пятидесятых. Преподавал, если верить собственным дневникам, посредственно. Зато наблюдал хорошо.

«Волхв» — это роман про игры. Про то, что реальность можно сконструировать, что у человека можно отнять уверенность в том, что он понимает происходящее, — и он будет не злиться, а продолжать искать смысл. Потому что это мы. Все мы. Читатель «Волхва» проходит ровно то же, что его герой Николас Эрфе: нам тоже дают подсказки, тоже выстраивают сцены, тоже не объясняют ничего до конца. Мерзкий холодок под рёбрами — вот что остаётся после последней страницы. Роман переписан Фаулзом в 1977-м; в предисловии он написал, что новая версия лучше. Возможно. Хотя те, кто читал первую, ни за что не согласятся.

А потом — «Женщина французского лейтенанта». 1969 год. Вот здесь Фаулз сделал то, за что его и помнят. В романе два финала. Два. Читателю предлагается выбрать. Никакого правильного ответа нет. Автор — который как персонаж появляется в тексте, едет в поезде вместе с героями и размышляет, что с ними сделать — заявляет прямо: я не знаю, чем это кончится. Попробуй сам.

В 1969 году это было... Ну, экспертиза показала бы: подобного не делал никто. Постмодернизм как термин тогда ещё не устоялся, а Фаулз уже делал то, что через двадцать лет вся умная критика назовёт его главным признаком. Он вставлял автора в текст. Он играл с нарративом. Он говорил читателю: ты не пассивный наблюдатель, ты — участник. Имей мнение. Неси ответственность за выбор. Провокация? Да. Но такая, которую не забываешь.

Это раздражало. До сих пор раздражает — поговорите с теми, кто дочитал «Женщину французского лейтенанта» и так и не решил, какой конец «правильный». Они злятся. Или притворяются, что им всё равно. Что, конечно, тоже ответ — Фаулз бы оценил.

Фаулз и сам был не самым простым собеседником. Интервью давал неохотно; когда давал — говорил не то, чего от него ждали. Последние тридцать лет жизни провёл в Лайм-Риджис, маленьком городке в Дорсете, — том самом, где в «Женщине французского лейтенанта» стоит Сара Вудрафф на краю волнолома и смотрит в море. Он там и жил. Среди янтаря и туристов, которые фотографировались на той самой набережной из романа. Писал дневники, которые изданы уже после смерти и которые местами интереснее читать, чем некоторые его поздние тексты, — что само по себе дерзость с его стороны.

Умер в 2005 году. Инсульт, несколько лет болезни, постепенный уход. Это жестоко и банально одновременно, и никакого урока из этого не извлечёшь. Просто так.

Сто лет — повод спросить: что осталось? Остались три романа, которые читают до сих пор. Остался фильм 1981 года с Мерил Стрип и Джереми Айронсом — один из лучших случаев экранизации постмодернистского текста; режиссёр Карел Рейш схитрил и придумал дополнительную раму, но это честный ход. Осталась привычка читателей — особенно русских читателей, которые открыли Фаулза в девяностые и прочитали всё за одно ошарашенное лето — требовать от литературы большего, чем просто историю.

Вот что главное. Фаулз не был добрым автором. Он не держал читателя за руку. Он бросал его посреди лабиринта и шёл дальше. Но именно поэтому — именно поэтому — с ним не скучно. Даже сейчас. Даже через сто лет.

Возьмите с полки «Волхва». Особенно если уже читали. Он стал другим. Или вы стали.