Лента контента

Есть писатели, которых помнят. А есть — которых не читают, но без которых вся остальная литература просто не работает. Андрей Битов — из вторых. Сегодня ему исполнилось бы 89. Он умер в 2018-м, тихо, в Петербурге, откуда никуда особо и не уезжал — ни в голове, ни на деле.

И вот странная штука: его «Пушкинский дом» — роман, который принято называть первым русским постмодернистским текстом — вышел в СССР только в 1987 году. Битов написал его в 1964–1971. Семь лет работы — и потом шестнадцать лет ящика стола. Ну, не совсем ящика: на Западе книга появилась в 1978-м через самиздат. Читали тихо, передавали из рук в руки, фотографировали страницы. Советская власть это знала и делала вид, что не знает. Такой вот советский способ сосуществования с неудобными людьми — не трогать, но и не пускать.

«Пушкинский дом» — это что вообще? Три части, три новеллы, один герой — Лёва Одоевцев, потомственный интеллигент, внук репрессированного академика. Он работает в литературном музее, думает о Пушкине, думает о себе, пытается понять, как соотносится одно с другим, — и в итоге не делает ничего. Вообще. Ни одного по-настоящему решительного поступка за весь роман. Это, если что, не недостаток — это суть.

Слабый интеллигент как главная фигура русской прозы — не новость, конечно. Но Битов сделал кое-что другое. Он включил в текст самого себя: авторские отступления, ссылки, эпиграфы, которые противоречат тексту, примечания, которые опровергают то, что только что было написано. Роман знает, что он роман, и не стесняется об этом напоминать. В 1971 году — в советской литературе — это было примерно как прийти на партсобрание в джинсах. Технически не запрещено. Но всем крайне неприятно.

Стоп. Нужно сказать ещё кое-что важное.

Битов вырос в Ленинграде, пережил там блокаду — четыре года, когда она началась, восемь, когда кончилась. Потом учился в Горном институте — не на гуманитария, нет, на геолога. Это объясняет многое. В его прозе есть что-то геологическое: он копает медленно, слой за слоем, не торопится, и никогда заранее не знаешь, что там внизу. Может, руда, может, пустая порода — и в этом-то весь интерес.

В 1979 году Битов вместе с Василием Аксёновым, Евгением Поповым и ещё несколькими писателями собрал неофициальный альманах «Метрополь» — что-то среднее между литературным жестом и политической провокацией. Издали 12 машинописных копий. Советские власти пришли в состояние, близкое к панике, — но сделать что-то радикальное не решились. Битова из Союза писателей не выгнали, хотя грозились. Аксёнов в итоге эмигрировал. Битов остался. И продолжал делать то же самое — писать вещи, которые нельзя было напечатать, и вещи, которые можно. Держал баланс, как умел.

Это вообще его главное свойство как человека — мерзкая, в хорошем смысле, неуловимость. Способность существовать одновременно в нескольких системах координат, не ломаясь ни в одной. Не диссидент, но и не конформист. Не эмигрант, но и не советский писатель в привычном смысле. Категорий для него не было заготовлено — вот что раздражало власть сильнее всего. С диссидентом хоть бы понятно что делать. А с Битовым — нет.

«Армянские уроки» — отдельная история. Он поехал в Армению в 1967-м, написал очерк, который тоже не напечатали сразу — слишком личный, слишком не по формату. Там он думает о языке, о памяти, о том, как культура держится внутри маленького народа; как она не исчезает, даже когда казалось бы, всё против неё. Холодок в груди при чтении — это когда понимаешь: он писал об Армении, а думал о России. И о себе. О том, что остаётся, когда всё официальное уходит.

Потом — 90-е, распад Союза, свобода, хаос. Битов не стал одним из тех, кто торжествовал. Не стал и одним из тех, кто рвал на себе рубаху от ностальгии. Он просто продолжал делать то же самое: писать медленно, думать долго, публиковать редко. Вышли «Человек в пейзаже», «Оглашённые», «Преподаватель симметрии». Философские отступления стали длиннее, сюжет — ещё тоньше. Некоторых читателей это раздражало. Некоторых восхищало. Сам Битов по этому поводу, судя по всему, особо не переживал.

В нулевые получил кучу премий, стал «классиком при жизни» — это такой специфический диагноз, после которого тебя уважают, цитируют в диссертациях, но читают всё меньше. Обидно, но это правило работает почти всегда.

Он умер 3 ноября 2018 года. 81 год. В некрологах писали правильные вещи: «основоположник», «постмодернизм», «Пушкинский дом». Всё верно — и одновременно немного мимо. Потому что Битов — это не про термины. Это про конкретное ощущение: читаешь и понимаешь, что автор думает быстрее, чем ты успеваешь за ним следить. Что он уже пришёл к выводу, который ты ещё только нащупываешь. И при этом не снисходит — просто идёт вперёд и иногда оглядывается: ну что, ты там?

89 лет. Роман, который прятали шестнадцать лет и который теперь входит в школьную программу. Писатель, которого знают все образованные люди — и которого мало кто дочитывал до конца. Это, наверное, и есть идеальная литературная судьба: быть необходимым и труднодоступным одновременно. Как та самая руда на дне — копай не копай, а она там есть.

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые изучают. А есть — от которых потом долго сидишь и смотришь в стену, потому что непонятно, что делать с собой. «Жизнь есть сон» Педро Кальдерона де ла Барки — из последней категории. И то, что этот текст написан в 1635 году, делает его не менее актуальным. Скорее наоборот.

345 лет назад умер человек, который успел примерить на себя всё: придворный поэт, священник, солдат, монах. Дважды был отлучён от общества — за то, что врывался в монастыри с оружием (буквально). Написал около 200 пьес. И при этом ухитрился задать вопрос, который до сих пор никто толком не закрыл.

Вот этот вопрос: а вы вообще уверены, что бодрствуете прямо сейчас?

Кальдерон родился в Мадриде в 1600 году — удобная дата, будто сам выбирал. Новый век, новый человек. Отец — чиновник при королевском дворе. Жизнь с привилегиями, но без особой нежности: мать умерла, когда Педро было десять, отец женился снова и вскоре тоже отправился на тот свет. Детство — не тот период, о котором принято рассказывать с ностальгией. Зато учёба у иезуитов, потом Саламанкский университет — лучший в Испании. Там учились делать из слов оружие. Кальдерон научился.

В 1629 году произошло то, за что его отлучили от театра на несколько месяцев. Его брата ранили на улице. Кальдерон с компанией ворвался в монастырь Тринидадских босоногих — прямо во время богослужения — в поисках обидчика. Монахини в панике, Лопе де Вега публично осудил его в одной из речей. Лопе де Вега! Это примерно как если бы тебя прилюдно отчитал сам Толстой. Неприятно. Но Кальдерон выжил — и в итоге занял именно то место в испанской драматургии, которое раньше занимал Лопе.

Но давайте про главное.

«Жизнь есть сон» — пьеса, которую преподают на философских факультетах по всему миру, экранизируют, ставят в театрах от Токио до Буэнос-Айреса. Сюжет: польский принц Сехисмундо с рождения заперт в башне — отец получил пророчество, что сын вырастет тираном и принесёт ему гибель. Однажды короля посещают сомнения (редкий случай самокритики среди монархов), и он решает проверить: дать сыну власть, посмотреть, что выйдет. Что вышло — плохо. Сехисмундо за несколько часов успевает схватиться за шпагу, оскорбить всё вокруг и вообще оправдать пророчество с лихвой. Его усыпляют и возвращают в башню, убедив, что это был сон.

И вот здесь начинается философия.

Сехисмундо сидит в башне и думает: а может, вся жизнь — сон? Может, нет никакой разницы между тем, что происходит «на самом деле», и тем, что снится? Что, если реальность — это просто особо убедительная иллюзия, из которой не проснёшься, потому что не знаешь, что спишь?

В 1635 году это было богословским вопросом. Сегодня это — стандартный сюжет научной фантастики. «Матрица», «Начало», «Тёмный город», сотни романов про симуляцию реальности — всё это Кальдерон. Он не знал про нейронные сети и не слышал про Илона Маска с его теорией симуляции. Но вопрос сформулировал точнее, чем большинство современных авторов. Потому что у него ещё и ответ был; пусть и неудобный.

Ответ звучит примерно так: неважно, сон это или нет. Действуй достойно — в любом случае.

Сехисмундо во второй половине пьесы выбирает поступать правильно именно потому, что не может знать, реально ли происходящее. Если жизнь — сон, то хорошие поступки ничего не стоят, но и плохие тоже. Если не сон — то каждое решение имеет вес. В этой неопределённости Кальдерон находит не тревогу, а свободу. Довольно зрелая позиция для человека, который за несколько лет до этого врывался в монастыри с шпагой наголо.

Второе важное произведение — «Стойкий принц». Тут другой масштаб: португальский инфант Фернандо попадает в плен к маврам. Ему предлагают свободу в обмен на город Сеуту. Фернандо отказывается. Продолжает отказываться, пока буквально не умирает в плену. Финал — он является соотечественникам как светящийся призрак и указывает путь к победе. Звучит как жития святых; в общем-то, им и является.

Но Кальдерон написал не агитку. Он написал исследование о том, что делает человека собой. Фернандо не герой потому, что сильный или умный. Он герой потому, что у него есть что-то, чего нельзя отнять — даже если отнять всё остальное. В театроведении это называют «внутренней свободой». В реальной жизни это называется по-разному, и не всегда приятно.

Кальдерон умер 25 мая 1681 года в Мадриде. Ему был 81 год — по меркам XVII века почти неприличный возраст. Умер священником, работая: по некоторым данным, в момент смерти диктовал очередную пьесу. Написал около 120 комедий и трагедий плюс больше 70 «аутос сакраменталес» — религиозных одноактных пьес для праздничных процессий. Количество, которое вызывает уважение вперемешку с лёгким подозрением: один человек вообще мог столько написать?

Мог. И писал не для вечности — писал для конкретной площадки, конкретного праздника, конкретного короля (Филипп IV лично заказывал спектакли). Это не мешало текстам становиться вечными. Гёте считал его одним из четырёх величайших поэтов человечества — вместе с Гомером, Шекспиром и Кальдасом. Шлегель разбирал его пьесы в лекциях, которые перевернули немецкое представление о золотом веке испанской литературы. В России его ставили в XIX веке; Мейерхольд ставил в XX-м.

Теперь — 2026 год. Мы живём в эпоху, когда технологии буквально предлагают нам альтернативные реальности в шлемах виртуальной реальности, подбирают за нас новости, решают за нас, что нам понравится. Вопрос «где заканчивается реальное и начинается сконструированное» — не абстрактный философский вопрос. Это вопрос про то, что происходит каждый день.

Кальдерон не даёт готового ответа. Зато даёт инструмент: если не можешь различить сон и явь — выбирай поступок, за который не будет стыдно ни в том, ни в другом. Грубо говоря: веди себя прилично вне зависимости от того, смотрит кто-нибудь или нет, реально это всё или нет.

Простая мысль. Почему-то до сих пор непростая в исполнении.

Честно говоря, 345 лет — не юбилей, который принято праздновать с шампанским. Но это хороший повод открыть книгу, которую вы, скорее всего, не читали. Или читали в школе по диагонали, что примерно одно и то же. Там нет ничего утешительного. Зато есть ощущение, что автор смотрел на вас через четыре века — и знал, про что вы будете думать в три часа ночи.

Восемьдесят девять лет назад в Ленинграде родился человек, который напишет роман — и будет ждать два десятилетия, пока его прочитают на родине. Это не метафора. Буквально: «Пушкинский дом» был готов в 1971 году, а в СССР вышел лишь в 1987-м. Автора зовут Андрей Битов. Имя знакомое — если вы, конечно, из тех, кто читает что-то кроме новостной ленты.

Тишина. Нет, не та тишина, которая бывает после скандала. Другая — когда кричать некому, да и незачем.

Андрей Георгиевич Битов родился 27 мая 1937 года в семье ленинградского архитектора. Пережил блокаду — ему было четыре года. Как это повлияло на него, он никогда не объяснял внятно; да и зачем объяснять то, для чего в языке нет нужных слов. После войны — учёба, Горный институт. Не литературный факультет, заметьте, а горный. Геология. Пласты. Залежи. Если вдуматься, это многое объясняет в его прозе: он всегда копал вниз, под поверхность, под смысл, под то, что принято называть «текстом».

Писать начал в конце 1950-х. Ранние рассказы — «Бабушкина пиала», «Сад» — это ещё советский молодой прозаик, умный и чуткий, но без ощущения, что перед тобой что-то по-настоящему особенное. Потом что-то в нём щёлкнуло. Или сломалось — смотря как смотреть. Или, наоборот, наконец встало на место.

«Пушкинский дом» — вот где всё сошлось разом. Роман писался с 1964 по 1971 год; семь лет работы, несколько переписанных концовок, три поколения одной семьи в одном тексте. Главный герой — Лёва Одоевцев, ленинградский интеллигент, существо сугубо советское и при этом намертво застрявшее в XIX веке, как муха в янтаре. Его дед, Дмитрий Одоевцев, — старый аристократ духа, которого советская власть сначала сломала, потом отпустила, потом снова запутала до такой степени, что он сам перестал понимать, где был честен, а где нет. Отец — фигура смутная, почти туманная. Три поколения, и каждое несёт в себе что-то невысказанное, как занозу под кожей.

Роман устроен дерзко. Нагло, если совсем честно. Битов встраивает в текст псевдонаучные сноски, приложения, «альтернативные» концовки глав — показывает черновик вместе с чистовиком, как будто забыл убрать строительные леса. Советский читатель 1971 года видел подобное в первый раз в жизни. Собственно, именно поэтому никакой советский читатель в 1971 году роман и не увидел.

Цензура сказала нет.

На Западе — да. В 1978 году «Пушкинский дом» вышел в американском издательстве Ardis, которое специализировалось ровно на том, что советские издательства не печатали. Соседи по каталогу — Набоков, Булгаков, Мандельштам. Неплохая компания для человека, которого у себя дома всё ещё считали «способным, но умеренным».

Умеренным он не был никогда. В 1979 году Битов стал одним из создателей альманаха «Метрополь» — неподцензурного, с Аксёновым, Вознесенским, Ахмадулиной. Советские власти отреагировали предсказуемо: Аксёнов был вынужден эмигрировать. Битов остался. Как именно он это провернул, оставшись при этом собой, — вопрос, который биографы так и не решили окончательно. Ну и ладно. Некоторые вопросы ценнее ответов.

Был ещё «Кавказский пленник» — цикл прозы о Грузии и Армении. Битов ездил туда иначе, чем советские очеркисты: не фиксировал достижения, не восхищался природой по разнарядке. Он вглядывался — с тем мерзким любопытством под рёбрами, который бывает, когда понимаешь, что не понимаешь ничего. В «Уроках Армении» (1969) есть фраза, которую хочется выучить наизусть: «Я понял, что моя культура — это то немногое, что у меня есть, и именно поэтому я её не знаю». Вот и вся биография советского интеллигента в одном предложении.

Что отличало его от современников? Да многое. Но главное — Битов не писал «про что», он писал «как». Это звучит как банальный комплимент любому стилисту; в его случае это суть. «Пушкинский дом» — не просто роман о распаде советской интеллигенции, хотя и об этом тоже. Это роман о том, как вообще возможно что-то написать, когда тебе мешает вся предыдущая русская литература. Пушкин стоит над каждой страницей, как богатый родственник, с которым невозможно находиться в одной комнате — слишком много значит, слишком давит.

Он дожил до 2018 года. Умер 3 декабря, в Москве, в возрасте 81 года. Успел увидеть перестройку и распад СССР. Успел купить «Пушкинский дом» в обычном книжном магазине — что само по себе было маленьким триумфом. Успел стать президентом Русского ПЕН-центра и оставаться им много лет. Получил кучу премий; кажется, они его не особенно занимали — не потому что был выше этого, а просто потому что думал о другом.

Восемьдесят девять лет — дата не круглая, но и не повод проходить мимо. Битов из тех, о ком говорить можно в любой день: не потому что он канонизирован и увековечен в школьных программах (хотя это так), а потому что «Пушкинский дом» читается сегодня с тем же лёгким головокружением, что и сорок лет назад. Как будто текст чуть умнее тебя. Как будто он это знает — и не торопится объяснять.

Прочитайте. Серьёзно.

Сегодня Андрею Георгиевичу Битову исполнилось бы 89. Он умер в 2018-м — тихо, без скандалов, без торжественных некрологов в прайм-тайм. Что само по себе странно: человек, который двадцать лет таскал в кармане рукопись запрещённого романа и при этом оставался официально признанным советским писателем, заслуживает как минимум шумного прощания. Не получил. Впрочем, Битов вообще не получал того, что заслуживал — ни вовремя, ни в нужном количестве.

Начать надо с Ленинграда. 1937 год — время, когда рождаться в советской семье означало войти в лотерею, где главный приз — просто дожить. Отец — архитектор, мать — юрист, семья интеллигентная, по советским меркам слегка подозрительная. Битов рос в городе, который умеет давить своей красотой — гранит, Нева, ветер с Финского залива, от которого першит в горле. Он потом напишет об этом. О том, как город формирует человека. Или человек формирует образ города — тут сложно понять, кто кого.

Литература началась поздно. Сначала был горный институт; геология, породы, что-то настоящее и непоэтическое. Но нет — Битова затянуло в Литературный институт, оттуда в журналы, оттуда в Союз писателей. Классическая советская карьера молодого прозаика: публикуешь рассказы, тебя хвалят, улыбаешься, держишь внутри что-то другое. Что-то другое — это «Пушкинский дом».

Роман он писал с 1964 по 1971 год. Семь лет. Достоевский написал «Братьев Карамазовых» примерно за два, но у Достоевского не было советской цензуры и необходимости делать вид, что пишешь что-то другое. «Пушкинский дом» — это роман о русской интеллигенции и её родовой болезни: бесконечной рефлексии, неспособности к поступку, страсти к красивым мыслям вместо действий. Главный герой — Лёва Одоевцев, внук репрессированного профессора, живёт в пространстве между памятью и настоящим, между тем, кем хочет казаться, и тем, кто он есть на самом деле. Битов написал роман о себе. О своём поколении. О всех нас, если честно. Советская цензура такого не любила: слишком умно, слишком неоднозначно, никакого строительства коммунизма — одна экзистенциальная тоска интеллигента, который зачем-то читает Пушкина посреди советского абсурда. Рукопись осела в столе.

Издали её сначала в Америке — в 1978 году, издательство Ardis. Без разрешения автора, без гонорара, с предисловием на английском, которое Битов не писал. Он об этом знал. Молчал. Что ещё делать — жаловаться в советские органы на то, что твою запрещённую рукопись украли западные издатели? В СССР «Пушкинский дом» вышел только в 1987-м. Гласность, перестройка, Горбачёв — всё это помогло. Роман стал важным немедленно. Не популярным в смысле тиражей — нет, он никогда не был книгой для широкой публики. Но важным. Битова назвали первым русским постмодернистом. Сам он к этому ярлыку относился примерно как кот к воде — с брезгливым любопытством.

Отдельная история — «Метрóполь». 1979 год. Битов вместе с Аксёновым, Вознесенским, Ахмадулиной и ещё несколькими людьми составил неподцензурный альманах. Двадцать три автора, двадцать три способа сказать советской системе: мы пишем не для вас. Альманах отнесли в Союз писателей — официально, нагло, без извинений. Союз пришёл в ужас. Начались проработки, исключения, давление; скандал прокатился по литературным кулуарам, как камень по льду — шумно и непредсказуемо. Аксёнова в итоге выдавили из страны. Битов остался. Как ему это удалось — вопрос, на который у него самого не было чёткого ответа. Повезло. Или система просто устала именно в этот момент.

«Пленник Кавказа» — совсем другой тон. Путевая проза: Грузия, Армения, горы, местные истории, смешение культур. Здесь Битов расслаблен — насколько он вообще умел расслабляться. Наблюдает, фиксирует, иногда острит. «Уроки Армении» из того же корня — медитация на тему чужой памяти, попытка понять нацию через её боль. Получилось пронзительно. Местами — неожиданно смешно, что для темы геноцида звучит рискованно; но Битову сходило с рук. Потому что смех у него никогда не отменял серьёзности — только усиливал, как смола усиливает запах костра.

Что он сделал для литературы? Трудный вопрос, потому что ответ некомфортный. Он показал: можно писать сложно, нелинейно, с авторскими комментариями внутри текста, с игрой в метафикцию — и при этом оставаться русским писателем, не эмигрантом, не диссидентом в формальном смысле. Он нашёл щель в советской системе и просунул в неё литературу, которая по всем правилам там быть не должна была. Маленький подвиг. Тихий. Без пресс-конференций.

Умер он в 81 год — в той России, которая вышла из советской, но непонятно куда пришла. Говорят, под конец жизни много молчал. Это похоже на правду: человек, который всю жизнь говорил с помощью текста, к финалу, наверное, сказал всё нужное. 89 лет — повод поговорить. Но главный повод не в цифре. Он в книгах, которые до сих пор читают — не массово, не в метро, но читают. Те, кому нужен разговор с умным, неудобным, честным собеседником. «Пушкинский дом» до сих пор такой разговор обеспечивает. Большинство книг устаревают быстрее, чем их авторы. Битов не устарел.

Представьте: 1930 год, апрель, ваши пьесы сняты с репертуара всех московских театров разом — не за что-то конкретное, просто потому что можно. Рукопись вы сожгли сами, в собственной печке. Денег нет. Работы нет. И тогда вы пишете письмо советскому правительству — не покаяние, не просьба о пощаде, а ультиматум: либо дайте работать, либо выпустите за границу. И через несколько недель вам звонит Сталин. Лично. В домашний телефон. Спрашивает: хотите в самом деле уехать? Булгаков замялся. Сталин повесил трубку. Потом дал работу во МХАТе.

Объяснений этому поступку до сих пор нет. Политический расчёт? Прихоть? Личное восхищение? Говорят, Сталин смотрел «Дни Турбиных» во МХАТе раз пятнадцать или тридцать — источники расходятся. Что-то его там цепляло в этих белогвардейцах, которые проигрывают, но остаются людьми. Что именно — загадка, которую историки не разгадали до сих пор.

Сегодня Михаилу Афанасьевичу Булгакову исполнилось бы 135 лет.

Родился он 15 мая 1891 года в Киеве, в семье профессора духовной академии. Старший из семерых детей — характер, видимо, закалился соответствующий. Сначала стал врачом: медицинский факультет, земская больница под Смоленском, Первая мировая в госпиталях. Там же угодил в морфиновую зависимость — колол обезболивающее после прививки от дифтерии, получил сначала аллергию, потом привязанность. Слез с иглы, написал об этом «Морфий» — прозу жёсткую, почти физиологически неприятную. Читаешь и понимаешь: этот человек знал, о чём пишет. Буквально знал.

В 1919-м бросил медицину. Решил — пишу. Это звучало как помешательство: вокруг гражданская война, Киев переходит из рук в руки (историки насчитали что-то около семнадцати раз), люди умирают от тифа и пуль. А он — пишу. Наблюдал всё изнутри, записывал, запоминал. Потом вложил это в «Белую гвардию» — роман о семье русских офицеров, которые проигрывают историю, но не теряют достоинства. Советская критика назвала это «апологией белогвардейщины». Булгакову, судя по всему, было примерно всё равно.

Москва встретила его неважно. То есть — совсем неважно: снимал углы, голодал, работал в газетах под псевдонимами, писал фельетоны за гроши. Квартирный вопрос, который потом Воланд назовёт причиной всех московских бед, Михаил Афанасьевич изучил не теоретически — под кожей, в животе, в мерзком холодке безденежья поздней осенью.

Но в середине двадцатых что-то щёлкнуло. МХАТ поставил «Дни Турбиных» — и зал был полон. Потом «Зойкина квартира», потом «Бег». Критики топили его методично и с очевидным удовольствием: «классовый враг», «буржуазный реакционер», «антисоветчина чистейшей воды». Зрители, впрочем, думали иначе. И Сталин думал иначе — что, собственно, и спасло Булгакова от судьбы, которая досталась многим другим.

«Собачье сердце» написано в 1925 году. Напечатано — в 1987-м. Шестьдесят два года рукопись пряталась в ящиках и чужих архивах. Повесть, если вдруг кто не читал (читайте немедленно): профессор Преображенский пересаживает бродячей собаке гипофиз уголовника-алкоголика. Получается Шариков — наглый, убеждённый в своих правах, опасный той уверенностью, которая не знает никаких сомнений. Советская власть увидела в этом сатиру на себя. Понятно. Удивительно другое: автора не посадили — лишь обыскали в 1926 году и изъяли рукопись. Вернули через несколько лет. Почему — никто так и не объяснил. «Взять всё да и поделить» произносится Шариковым с такой интонационной точностью, что понимаешь: это не памфлет. Это диагноз. Причём диагноз без срока годности — проверяется на каждом следующем поколении раз в двадцать-тридцать лет.

«Мастер и Маргарита» — это уже история почти мистическая. Первую редакцию Булгаков сжёг в 1930 году. Сам. В печке. Собственными руками. Потом начал снова — и писал десять лет, до самой смерти. Последние правки диктовал жене Елене Сергеевне, уже почти слепой от гипертонического нефросклероза. Умер в марте 1940 года в 48 лет. Рукопись осталась. Елена Сергеевна хранила её двадцать шесть лет. В 1966 году журнал «Москва» напечатал роман — урезанный, с цензурными купюрами. Но даже этот обрезанный вариант взорвал читающую Москву. Самиздатовские копии ходили по рукам, зачитывались до дыр. Полный текст без купюр вышел сначала за рубежом. В чём суть романа? Ну. Сатана приезжает в Москву тридцатых годов — и Москва его совершенно не удивляет. Дальше объяснять?

Булгаков прожил 48 лет. За это время — три романа, больше двадцати пьес, повести, рассказы, бесчисленные фельетоны. Три брака. Постоянная прослушка в квартире — ОГПУ работало добросовестно. Несколько доносов. Ни одного ареста.

Его не сломали. Это важно проговорить отдельно. Он не писал нужные вещи в обмен на покой, не каялся публично, не перековывался. Писал Сталину — прямо, почти дерзко. Умер, работая над книгой, которую при его жизни никто и нигде напечатать не мог. Рукописи не горят. Он вложил это в уста Воланда — или Мастера — или, может, просто самого себя. И оказался прав: рукопись, которую он сжёг в 1930-м и написал заново, пережила цензуру, советскую власть и всё остальное.

135 лет. Читают до сих пор. И будут — это уже, кажется, не обсуждается.

Сто лет. Не прожитых — отсчитанных со дня рождения. 31 марта 1926 года в скучноватом английском Ли-он-Си появился на свет Джон Роберт Фаулз. Мальчик из приличной семьи, отец — торговец табаком, дед — тоже что-то торговал. Никаких предзнаменований, никакой богемы. Просто ещё один британец, которому предстояло учиться, воевать и жить дальше.

Но этот британец потом написал «Коллекционера». И вот тут всё стало интереснее.

«Коллекционер» вышел в 1963 году и немедленно вызвал у критиков что-то похожее на обморок от восторга — чопорный, почти физиологический. Дебютный роман, и сразу такое: тихий молчаливый клерк Фредерик Клегг выигрывает в лотерею, покупает дом с подвалом и похищает студентку художественного колледжа Миранду, которую «коллекционирует» с маниакальной нежностью. Фаулз пишет от лица обоих — и это невыносимо. Потому что Клегг не монстр в классическом смысле; он неприятнее. Он — обыватель с бабочками в ящиках и любовью в сердце, которая убивает. Книгу немедленно взяли на вооружение люди с нехорошими наклонностями — по крайней мере, Леонард Лейк и Кристофер Уайлдер потом признались, что она их «вдохновила». Фаулз, надо полагать, был в ужасе. Или нет? Он вообще редко говорил о чужих реакциях вслух.

Деньги от «Коллекционера» позволили ему наконец написать то, что он давно таскал в голове, — «Волхва». Роман вышел в 1965-м (потом Фаулз его переработает в 1977-м, не без раздражения на самого себя), и с тех пор его читают, перечитывают, проклинают и снова открывают. Сюжет — молодой английский учитель приезжает на греческий остров, встречает загадочного богача, и дальше начинается такое, что у читателя мерзкий холодок под рёбрами и ощущение, что тебя разыгрывают — но остановиться невозможно. Фаулз жил на острове Спецес в конце 1950-х — преподавал в тамошней школе, пялился на море и придумывал Кончиса. Это важно: он писал о том, что прожил телесно, ногами, кожей.

Греция его переломила. В хорошем смысле. До Греции он был оксфордским выпускником с претензиями на правильную карьеру — изучал французский, думал о преподавании. После — человеком, которому стало интересно что-то другое. Хотя, впрочем, и в Оксфорде он читал не то, что надо: увлёкся Сартром, Камю, экзистенциализмом. Потом будет говорить, что без французов он бы написал совсем другие книги. Или не написал бы вовсе. Кто знает.

«Женщина французского лейтенанта» — 1969 год, и это уже совсем другой уровень игры. Викторианский роман. Нет — постмодернистская деконструкция викторианского романа. Нет — и то, и другое одновременно, плюс автор, который прямо в тексте выходит к читателю и говорит: слушайте, я не знаю, чем это должно закончиться, давайте придумаем несколько вариантов. И придумывает. Три концовки. Читатель выбирает сам — или не выбирает, потому что это невыносимо. Чарльз Смитсон, джентльмен в хорошем смысле слова, встречает женщину по имени Сара Вудрафф на Кобб — каменной набережной в Лайм-Реджисе, где Фаулз к тому времени уже жил. Сара стоит и смотрит в море, и в груди у Чарльза дёргается — как рыба на крючке, резко и некстати. Фаулз играет с эпохой, с читательскими ожиданиями, с самим понятием финала — и это ощущается не как постмодернистский фокус ради фокуса, а как честный разговор о свободе. Своей, читательской, авторской.

Фильм с Мерил Стрип и Джереми Айронсом вышел в 1981-м — сценарий написал Гарольд Пинтер, что само по себе звучит как анекдот про двух слонов в одной комнате. Фаулз фильм принял без скандала. Вообще был редкостью среди писателей — не ныл публично, что всё не так, не раздавал интервью с горьким лицом. Может, просто понимал, что книга и фильм существуют в разных измерениях. А может, ему было попросту лень.

Нервы он, похоже, предпочитал беречь для дневника. Лайм-Реджис, маленький приморский городок в Дорсете — вот его территория с конца 1960-х и до смерти в 2005 году. Интервью давал редко; на литературные тусовки не ездил; вёл дневник — огромный, десятки томов. Часть опубликована, и там такое честное, порой жестокое самокопание, что читать неловко, как будто подглядываешь в замочную скважину. Он писал о себе без пощады — и это, кстати, одна из причин, почему его до сих пор интересно читать. Без фальши. Без позы.

Ещё он собирал книги, редкие рукописи, природные объекты. Буквально — коллекционировал. Ирония не случайная.

Влияние Фаулза на литературу — это не про «открыл школу» или «создал направление». Это про то, что он показал: роман может говорить о себе, не разрушаясь. Может признаваться в условности — и от этого стать честнее, а не слабее. «Женщина французского лейтенанта» вышла до того, как постмодернизм стал академическим термином с учебными программами и занудными диссертациями. Фаулз не строил теорию — он просто так думал о литературе. Разница огромная.

Кого он повлиял? Проще спросить кого нет. Джулиан Барнс называл его одним из важнейших британских романистов второй половины века. Иэн Макьюэн учился у него — это видно. Кейт Аткинсон — тоже, если присмотреться. Про русских отдельный разговор: «Волхва» в СССР читали в самиздате, переписывали от руки, давали друг другу на три дня с условием обязательно вернуть. Такое случается только с по-настоящему важными книгами.

Сто лет. Он бы, наверное, поморщился от такого заголовка — «юбилей», «торжество», «большая дата». Слишком громко. Слишком официально. Человек, написавший три книги о том, что настоящая свобода начинается там, где заканчиваются чужие ожидания, вряд ли хотел бы, чтобы его поздравляли хором под портретом.

Но мы всё равно поздравляем. Потому что Сара Вудрафф до сих пор стоит на Кобб и смотрит в море. Миранда до сих пор в подвале. Николас Эрфе до сих пор бредёт по греческому острову и не понимает, что с ним делают.

Это и есть бессмертие. Не помпезное — тихое. Настоящее.

Короткий. Долговязый. С носом-картошкой — именно так описывали Андерсена его современники.

Не «добрый сказочник», не «волшебник датского слова». Жалкий угловатый чудак из Оденсе, сын сапожника и прачки, который в четырнадцать лет сел в дилижанс с парой монет в кармане и поехал покорять Копенгаген. Там его смешили. Потом терпели. А потом — снимали шляпу. Вот только шляпу снимают не за то, за что думают.

Сегодня 221 год со дня рождения Ханса Кристиана Андерсена. И самый честный подарок, который можно ему сделать, — перестать наконец лепить образ доброго дедушки с добрыми сказками для добрых детишек. Он им не был. Совсем.

Андерсен писал автобиографию. Просто называл её сказками.

«Гадкий утёнок» — это он сам. Без метафоры, без натяжки — буквально он, Ханс Кристиан, которого дразнили в школе, которого коллеги по театральной труппе считали безнадёжным, которого богатые покровители принимали из жалости. Крупный, нескладный, с этим несчастным носом — сам называл его «флагштоком на лице», представьте себе, и смеялся; но смех был тот особый, через который просвечивает боль. Утёнок, который мечтал стать лебедем; человек, который так и не почувствовал себя лебедем до конца — даже когда слава стала мировой, даже когда короли приглашали его к обеду.

Копенгаген встретил четырнадцатилетнего провинциала примерно так, как большой город встречает всех мечтателей из глубинки: холодно и чуть насмешливо. Он хотел петь, танцевать, играть в театре — у него ломался голос, подводили ноги, режиссёры смотрели с тем сочувствием, которое хуже пощёчины. Добрый директор Копенгагенского театра всё-таки дал денег на учёбу — в грамматической школе, где семнадцатилетний Андерсен сидел за одной партой с двенадцатилетними. Унижение? Ещё какое. Он вспоминал это потом в мемуарах с той особенной интонацией, которая бывает, когда человек давно простил, но не забыл — и не забудет.

Зато писал.

И вот тут начинается самое интересное — то, что обычно замалчивают в детских пересказах. «Русалочка», которую мы знаем по диснеевскому мюзиклу с хэппи-эндом и рыжими волосами, у Андерсена умирает. Тихо. Без торжества справедливости. Она любит принца, он женится на другой, она растворяется в морской пене. Добрые феи предлагали ей убить принца и спастись — она отказалась. Потому что любовь, видимо, так и работает: всегда немного против тебя.

Откуда такой сюжет? Из жизни, откуда же ещё. Андерсен влюблялся с завидной регулярностью и с той же регулярностью получал отказы — от женщин и, как теперь признают биографы, от мужчин тоже. Эдвард Коллин — сын его покровителя, к которому Андерсен писал письма с такой нежностью, что их неловко читать, — женился на другой. Андерсен послал ему в подарок «Русалочку». Совпадение? Нет, конечно. Просто метафора, которую не принято объяснять на детских утренниках.

«Снежная королева» — другая история и другой уровень; это уже не личная боль, а архитектура. Здесь Андерсен строит целый мир: осколок дьявольского зеркала попадает в глаз мальчику и превращает тёплое в холодное, близкое в чужое. Психологи потом напишут об этом тома — про диссоциацию, про эмоциональную заморозку, про то, как любовь исцеляет там, где разум бессилен. Всё правильно напишут. Только Андерсен никакой психологии не изучал — он просто видел это в людях вокруг. И в себе, куда без этого.

Ещё один факт, который обычно опускают в биографиях для семейного чтения. Андерсен боялся быть похороненным заживо. Не как причуда, не как модный страх эпохи — по-настоящему, болезненно боялся. Оставлял записки на ночном столике с просьбой проверить пульс перед похоронами. Разработал собственную систему сигналов. Человек, который сочинял про русалок и снежных королев, засыпал с мыслью: а вдруг проснусь в гробу? Вот такая была внутренняя жизнь у «доброго дедушки».

Умер он в 1875-м. Говорят, за несколько дней до смерти его спросили про музыкальные пожелания для похорон. Андерсен ответил — и это документально подтверждено, — что большинство людей, которые придут его проводить, будут дети. Значит, пусть музыка будет веселее. Вот в этом и весь он: знал, что пишет для детей, хотя писал про себя. Знал, что жизнь жестокая — и всё равно оставлял в финале хоть маленький просвет.

156 сказок. Каждая — маленький ожог.

Его переводят на большее количество языков, чем любого другого скандинавского автора. «Гадкого утёнка» цитируют люди, которые не прочитали ни одной его строки в оригинале — просто знают сюжет, как знают таблицу умножения. Это странный вид бессмертия: когда твоя история живёт отдельно от тебя, когда слово «русалочка» вызывает красный диснеевский хвост, а не тихую смерть в морской пене. Андерсен бы, наверное, вздохнул. Не рассердился — просто вздохнул. Он слишком хорошо знал, как мир переиначивает больное в удобное, острое — в округлое, горькое — в сладкое.

Двести двадцать один год. Долговязый мальчик из Оденсе всё ещё не отпускает.

Девяносто лет. Солидный возраст для кого угодно — для писателя, политика, нобелевского лауреата и человека, которому военные сожгли книги прямо на плацу. Для всего этого в одном флаконе — тем более.

Марио Варгас Льоса родился 28 марта 1936 года в перуанском Арекипе. Горный город, суровый, без лишних украшений — и, видимо, что-то из той суровости он впитал намертво. Мягким Варгас Льоса не был никогда. Впрочем, и мягким временам он не принадлежал.

Первый роман — «Город и псы» (1963). Перуанская военная академия Леонсио Прадо изображена изнутри: насилие, унижения, круговая порука, тихая коррупция снизу доверху. Это не художественное преувеличение, не метафора — это почти репортаж. Автор сам там учился. Знал, о чём пишет. Реакция военного командования оказалась предсказуемой; они купили тираж и сожгли книги прямо на плацу. Торжественно. Под строй. С церемониальной серьёзностью.

Сожгли.

Но вот незадача — книга уже вышла в Испании. Уже получила премию Seix Barral. Уже читалась. Ритуальное сожжение достигло единственного эффекта, которого военные точно не хотели: превратило молодого перуанца в знаменитость. Доказательство того, что цензура работает ровно наоборот, накапливались человечеством тысячелетиями — но военные, видимо, не читали нужных книг.

Потом был «Зелёный дом» (1966) — лабиринтный, полифонический, почти джазовый роман про амазонскую провинцию и бордель в пустыне. Потом «Разговор в соборе» — четыреста с лишним страниц одного-единственного разговора в забегаловке, который разматывается назад и вперёд одновременно. Одни считают это шедевром. Другие — издевательством над читателем. Скорее всего, и то, и другое правда; просто в разных пропорциях для разных людей.

По-настоящему широкую аудиторию поймал роман «Тётушка Хулия и писака» (1977). Автобиографическая история: молодой Марио влюбляется в тётушку своего двоюродного брата — Хулию Уркиди, боливийку старше его на тринадцать лет. Они женятся. Параллельно разворачивается сага о радиосценаристе Педро Камачо — человеке, который строчит мыльные оперы с маниакальным, болезненным вдохновением, и у которого всё постепенно едет крышей; персонажи разных сценариев начинают перемешиваться в его голове. Два сюжета переплетаются; один смешной, другой трагикомический. Получилось что-то редкое — роман умный и при этом читаемый. Без словаря. Без предварительной подготовки.

Хулия, кстати, потом написала собственные мемуары — «Что Варгита не сказал». Там она кое-что поправила в его версии их истории. Так бывает, когда пишешь о реальных людях: они живые и имеют право ответить.

«Война конца света» (1981) — другое дело. Никакой автобиографии, никакого юмора. Бразилия, конец XIX века, религиозное восстание в сертане — засушливом буше, где жара и пыль и где жизнь дешевле пули. Пророк Антониу Консейру собирает тысячи отчаявшихся людей в Канудосе; правительство посылает армию, армия несёт потери, посылает ещё армию, снова потери — и так несколько раз. История документальная; Варгас Льоса взял её из книги бразильца Эуклидиса да Кунья. Роман вышел тяжёлым, плотным, почти жестоким. Без скидок на читательское удобство. А это не упрёк — это описание.

Тут нельзя не вспомнить про кулаки. 1976 год, Мехико, кинотеатр. Варгас Льоса встречает Габриэля Гарсиа Маркеса и бьёт его в лицо. Нобелевский лауреат бьёт другого — будущего — нобелевского лауреата кулаком. Причины официально так и не выяснены; что-то личное, что-то связанное с женой Варгаса Льосы. Фотография с подбитым глазом Маркеса существует; оба участника событий хранили молчание до конца жизни. Маркес умер в 2014-м, так ничего и не объяснив. Льоса не объяснял тоже. Литературная дружба — она такая.

В 1990 году Варгас Льоса баллотировался на пост президента Перу — всерьёз, с либертарианской программой, с реальными шансами. Проиграл во втором туре некоему Альберто Фухимори, агроному японского происхождения, который пришёл ниоткуда и победил с популистскими лозунгами. Фухимори потом правил с авторитарными замашками, потом бежал в Японию, потом был выдан и осуждён за преступления против человечности. В общем — Перу получило то, что получило. Варгас Льоса эмигрировал в Испанию, получил испанское гражданство, осел в Европе.

Нобелевскую премию ему дали в 2010-м. Формулировка: «за картографирование структур власти и острые образы сопротивления, бунта и поражения человека». Красиво. Хотя к тому времени он давно сдвинулся вправо — из левого интеллектуала шестидесятых превратился в либерала, потом в человека, которого левые интеллектуалы клеймят предателем. В Латинской Америке это особенно больное место; там политические метаморфозы писателей воспринимаются почти как личная измена.

Девяносто лет.

Столько всего уместилось: сожжённые книги, подбитый глаз коллеги, проигранные президентские выборы, Нобель, несколько жён, несколько стран, несколько версий самого себя. Он начинал в то время, когда латиноамериканская проза взрывалась как вулкан — «бум» шестидесятых-семидесятых, Маркес, Кортасар, Фуэнтес. Варгас Льоса был частью этого взрыва. Потом пережил всех их, пережил собственную политическую карьеру, пережил несколько литературных эпох.

Он до сих пор пишет. Это, пожалуй, важнее всего остального.

Читать с чего начать? «Тётушка Хулия и писака» — самый доступный вход, смешной и грустный одновременно. Если понравится — «Праздник Козла» (2000), про диктатора Трухильо в Доминиканской Республике; это уже жёсче, плотнее. Если хочется чего-то поперёк горла — «Война конца света». Ну а если хочется понять, с чего всё началось, — «Город и псы», первый, сожжённый, тот самый. Его не сожгли до конца. Никогда не сжигают до конца.

Есть такой тип людей, которые умудряются раздражать сразу всех. Левых и правых. Военных и либералов. Латиноамериканских националистов и европейских снобов. Марио Варгас Льоса принадлежит к этому редкому виду — и, судя по всему, гордится этим. Сегодня ему исполняется девяносто лет. Девяносто. Цифра, которая в его случае звучит почти как вызов.

Родился он 28 марта 1936 года в Арекипе — перуанском городе с вулканами на горизонте и провинциальной скукой внутри. Детство вышло нервным: отец бросил семью ещё до рождения сына, потом вернулся — и оказалось, лучше бы не возвращался. Эрнесто Варгас был из тех отцов, которые не бьют, а просто присутствуют — и этого достаточно, чтобы сломать. Мальчик рос с матерью и дедушкой, много переезжал, читал всё подряд. Дюма, Флобер, потом Сартр — и последний перевернул голову окончательно. В четырнадцать лет родственники запихнули его в военное училище Леонсио Прадо. Явно в воспитательных целях: слишком много болтал, слишком мало слушался.

Именно там вырос его первый роман.

«Город и псы» вышел в 1963-м, когда Варгасу Льосе было двадцать семь. Книга описывала изнутри жизнь кадетов того самого военного училища: насилие, унижения, иерархию, которая не имеет ничего общего с официальным уставом. Перуанские военные офицеры отреагировали предсказуемо — сожгли тысячу экземпляров прямо во дворе казармы. Торжественно. С речами. Объявили книгу клеветой на армию и национальным позором. Трудно придумать лучшую рекламу для дебютного романа.

Книга взяла премию Biblioteca Breve в Испании, разошлась по всему миру, переведена на десятки языков. И Варгас Льоса в одночасье стал тем, кем мечтал быть с четырнадцати лет. Голос поколения. Часть латиноамериканского бума — той ошеломительной компании, куда входили Маркес, Кортасар, Фуэнтес, Доносо. Молодые, злые, талантливые — и совершенно уверенные в том, что литература может изменить мир. В шестидесятые в это ещё верили. Ну, почти.

Отдельная история — «Тётушка Хулия и писака» (1977). Это почти автобиография, только поданная с такой иронией, что сразу непонятно: смеяться или нет. Варгасу Льосе восемнадцать, он работает на перуанском радио — да нет, скорее ошивается там, подбирая крохи редакционной работы — и влюбляется в Хулию Уркиди, разведённую боливийку, которая старше его на тринадцать лет и приходится тётей по браку. Не кровной, но всё же. Семья была в ужасе. Они всё равно поженились. Рядом с этой историей крутится Педро Камачо — радиосценарист, пишущий мелодрамы с такой скоростью, что его персонажи начинают путаться между разными историями; злодеи становятся героями, герои — злодеями, сюжеты сталкиваются лбами. Варгас Льоса чередует главы: собственная жизнь и радиопьесы Камачо. Получается разговор о том, где заканчивается настоящее и начинается выдуманное. Ответа нет. Это честно.

«Война конца света» (1981) — совсем другое. Тяжёлая, густая, как бразильская сельва. Основана на реальном восстании Канудос 1896–1897 годов: крестьяне под руководством пророка Антониу Консельейру построили в бразильской глуши целый город, отказались признавать республику — и держались против армии несколько лет. Варгас Льоса прожил несколько месяцев в Бразилии, перечитал всё, что было написано об этих событиях. Роман вышел почти на восьмистах страницах. Он о фанатизме — но не о том, что фанатики плохие. О том, что фанатизм вырастает там, где нормальные объяснения закончились, а людям всё равно нужно во что-то верить. Перечитывать сложно. Но — нужно.

Политика. Куда без неё. Варгас Льоса начинал как человек левых взглядов — кто из латиноамериканских интеллектуалов шестидесятых не начинал? Поддерживал Кубинскую революцию. Потом разочаровался — примерно тогда, когда Фидель Кастро посадил поэта Эберто Падилью за «идеологические отклонения». Это разочарование стоило ему дружбы с половиной литературного мира. Со временем стал либертарианцем. Рыночная экономика, права человека, минимальное государство. В 1990 году баллотировался в президенты Перу — с серьёзной программой реформ, которую избиратели отвергли в пользу Альберто Фухимори. Потом Фухимори оказался коррумпированным диктатором и сел в тюрьму — один из самых громких судебных приговоров в истории Латинской Америки. Варгас Льоса написал об этом роман. Он называется «Пир козла». Прочитайте.

И всё же — Маркес. Знаменитая история. В 1976 году в Мехико Варгас Льоса встретил Гарсиа Маркеса и без предупреждения ударил его кулаком в лицо. У Маркеса вышел синяк под глазом; это задокументировано фотографией, которая потом облетела весь мир. Официальная причина до сих пор не установлена: версий несколько, все связаны с личными обидами и старыми ссорами. Маркес правды не рассказал. Льоса тоже. Они не общались до самой смерти Маркеса в 2014-м. Хорошие писатели — отвратительные дипломаты. Это не недостаток.

В 2010 году — Нобелевская премия по литературе. Шведская академия сформулировала: «за картографию структур власти и яркие образы человеческого сопротивления, бунта и поражения». Красиво. Хотя, если честно, точнее он сам сформулировал однажды в интервью: литература существует для того, чтобы человек жил больше одной жизни. Можно соглашаться или нет — но в устах человека, прожившего столько жизней в одной, звучит весомо.

Девяносто лет. Дата круглая, торжественная — и совершенно ему не идущая. Варгас Льоса из тех, кому юбилеи не к лицу: слишком много движения, слишком много конфликтов, слишком много всего сразу. Но книги продолжают переводиться, читаться, издаваться. «Город и псы» включают в школьные программы в тех самых странах, где когда-то пытались его сжечь.

Сожжённые книги, как известно, горят плохо.

Завтра Патрику Зюскинду исполняется 77 лет. Он не придёт на вечеринку. Он вообще никуда не приходит — ни на вручения премий, ни на презентации, ни на интервью. Его практически не фотографируют. Зато его роман «Парфюмер» продаётся до сих пор — миллионами экземпляров, в десятках стран, уже сорок лет подряд.

Как человек, которого «не существует», стал одним из самых читаемых писателей планеты? Это даже не парадокс. Это Зюскинд.

Родился он 26 марта 1949 года в маленьком баварском Амбахе — деревушке на берегу Штарнбергского озера. Отец — известный немецкий эссеист Вильгельм Эмануэль Зюскинд. Значит, в доме водились книги, разговоры о словах, понимание того, что хорошая фраза — это работа, а не случайность. Патрик изучал историю в Мюнхене и Экс-ан-Провансе. Потом несколько лет жил в Париже, перебиваясь случайными заработками — писал сценарии для телевидения, причём вполне успешно. Деньги были. Жизнь, в общем, складывалась. Но внутри что-то варилось — медленно, как хороший бульон.

В 1981 году появилась пьеса «Контрабас» — монодрама об одиноком оркестровом музыканте, который ненавидит свой инструмент, обожает его, зависит от него и никак не может с ним разделаться. Это не про музыку, понятное дело. Это про любого человека, намертво привязанного к делу, которому он отдал жизнь. Пьеса до сих пор ставится по всему миру. Иногда кажется, что Зюскинд писал её про себя.

А потом — 1985 год. «Парфюмер».

Жан-Батист Гренуй рождается в самом зловонном месте Парижа XVIII века — на рыбном рынке, среди отбросов и жары. Мать бросает его. Он выживает чудом. У него феноменальный нюх — он чует запахи, которые другим недоступны, различает тысячи оттенков того, что нельзя увидеть. Есть только одна проблема: у него самого нет запаха. Совсем. Ни одного. Он — человек-пустота, человек-тень. И он решает создать идеальный аромат. Буквально любой ценой.

Книга — это триллер, исторический роман, философский трактат и что-то ещё, чему нет точного названия. Зюскинд взял невозможную задачу — описать запахи словами — и справился так, что читатель начинает что-то чуять уже на третьей странице. Мерзкий холодок под рёбрами от некоторых сцен. Отвращение пополам с восхищением. Гренуй — чудовище, но за ним следишь, потому что в его одержимости есть что-то до боли знакомое: это желание создать совершенное, стать совершенным, заставить мир признать тебя.

Книга вышла — и взорвалась. Немецкие критики поначалу хмурились: ну, исторический детектив, ну, хорошо написано. Читатели решили иначе. «Парфюмер» занял первое место в немецких чартах и провёл там — внимание — девять лет. Не месяц. Не год. Девять лет в топе продаж. Переведён на пятьдесят с лишним языков. Тираж по некоторым оценкам перевалил за двадцать миллионов. Это не литература — это событие.

И вот тут начинается самое интересное. Потому что в тот момент, когда любой другой писатель занялся бы туром, интервью, фотосессиями и вторым романом-блокбастером, Зюскинд сделал ровно противоположное. Он исчез. Не буквально, конечно — он продолжал жить, писать, работать над сценариями. Но публично — как отрезало. Интервью? Нет. Фотографии? Нет. Литературные премии? Тоже нет: он отказался от Альфреда Дёблина, от премии журнала «Шпигель», от других наград. Отказывал вежливо, но неизменно.

Зачем? Никто не знает. Он не объяснял.

В 1987 году вышла «Голубка» — маленькая повесть, почти рассказ. Главный герой Йонатан Ноэль — охранник парижского банка, человек, выстроивший свою жизнь как укреплённую крепость: никаких сюрпризов, никаких отклонений, никаких чужих людей. Порядок — вот его религия. И вот однажды утром он выходит из квартиры и обнаруживает на пороге голубя. Обычного серого голубя. Птицу.

Мир рушится.

Это звучит абсурдно — и Зюскинд прекрасно об этом знает. Но повесть работает именно потому, что внутренняя катастрофа Ноэля абсолютно реальна. Его паника — не смешная. Его ужас перед тем, что нарушило идеальный порядок, — узнаваемый. Кто из нас не превращал мелкую неприятность в конец света? Голубь — это метафора всего непредвиденного, всего живого и неудобного, что ломается в нашу аккуратно выстроенную жизнь.

После «Голубки» — ещё несколько вещей: «История господина Зоммера», «Три истории и одно наблюдение». Хорошие. Настоящие. Но не «Парфюмер». Зюскинд, кажется, и сам понимал, что второго такого не будет. Или не хотел второго такого. Или просто перестал считать, что обязан что-то кому-то.

В 2006 году вышел фильм Тома Тыквера по «Парфюмеру» с Беном Уишоу в роли Гренуя. Красиво, дорого, местами жутковато. Зюскинд, по слухам, долго не давал права на экранизацию, но в итоге согласился. Фильм собрал приличную кассу. Критики спорили. Читатели в основном говорили, что книга лучше — что в этом случае, пожалуй, правда, потому что главное в книге — это запахи, а их на экран никаким Долби Атмосом не перенесёшь.

Сегодня Зюскинду семьдесят семь. Он живёт — предположительно — то в Мюнхене, то во Франции. Больше никаких достоверных сведений. Это не отшельничество из принципа и не публичный жест. Это просто — человек, которому не нужно присутствовать, чтобы быть.

Самое странное: его молчание работает на него лучше любого пресс-тура. Каждый новый читатель «Парфюмера» через несколько страниц лезет в интернет искать «кто такой Зюскинд» — и находит пустоту. Несколько размытых снимков. Ни одного свежего высказывания. Это создаёт ауру. Ту самую, которую он сам так точно описал в своём романе: присутствие через отсутствие.

Гренуй хотел, чтобы его почувствовали через запах. Зюскинд сделал так, чтобы его почувствовали через тишину.

Оба своего добились.

Март 1963 года. Лима. Во дворе военного училища Леонсио Прадо несколько офицеров торжественно жгут книги. Не инквизиция, не нацистская Германия — Перу, двадцатый век, в самом разгаре. Жгут экземпляры дебютного романа некоего Марио Варгаса Льосы. «Город и псы» — так называлась книга, разоблачавшая казарменную жизнь с такой беспощадностью, что военные решили: лучше огонь, чем позор. Варгасу Льосе было двадцать семь лет. Сегодня ему — девяносто.

Вот, собственно, и вся биография. Хотя нет — это было бы слишком просто.

Арекипа, 1936 год. Отец бросил семью ещё до рождения сына — Марио несколько лет считал, что папа умер. Потом выяснилось: жив-здоров, просто... ну, знаете, как бывает. Дед растил внука в Боливии, в Кочабамбе, потом семья перебралась обратно в Перу. Детство — мешанина из переездов, католических школ и бабушкиных историй, которые мальчик слушал с таким вниманием, будто записывал на внутренний диктофон. В десять лет родители воссоединились. Отец оказался жёстким, авторитарным — и встреча с реальным папой это вам не умерший герой из детских фантазий. Мальчик замкнулся. Начал писать.

В четырнадцать Марио отправили в Леонсио Прадо. Военная академия, муштра, иерархия, жестокость, которую взрослые называют воспитанием. Три года он наблюдал, как устроена эта маленькая вселенная насилия — с её кастами, предательствами, ритуалами унижения. Всё это он потом переплавил в «Город и псы» (в испанском оригинале La ciudad y los perros — дословно «Город и собаки»). Роман вышел в 1963-м. Военные жгли его с таким рвением, что несколько экземпляров полетели в огонь прямо нераспакованными. Хорошая реклама, между прочим. Книга получила испанскую премию Biblioteca Breve и разошлась по всему миру — перуанские военные достигли ровно обратного результата. Роман прочитали все, кто узнал о сожжении из газет. Так работает запрет: хочешь уничтожить книгу — не жги её, просто промолчи.

«Тётушка Хулия и писака» (1977) — роман почти автобиографический, про молодого перуанца, который влюбляется в женщину намного старше себя и женится на ней. Тётушка Хулия — реальный человек, Хулия Уркиди, боливийка, которую Варгас Льоса действительно взял в жёны восемнадцатилетним. Она была старше на десять лет. Родственники скандалили. Он написал об этом роман. Хулия, когда прочла, написала свою книгу — с другой точки зрения. Её версия событий значительно расходилась с его. Что ж; так бывает, когда живёшь с писателем: ты думаешь, что вы проживаете жизнь вместе, а он думает, что собирает материал.

Роман при этом — блестящий. Две сюжетные линии: реальная история влюблённых и гротескные радиосериалы, которые строчит персонаж по имени Педро Камачо — плодовитый, безумный, самовлюблённый сценарист. Камачо постепенно теряет нити своих историй, путает персонажей, переносит их из одного сериала в другой, не замечая. Это смешно. Это страшно. Это метафора о природе письма — или о природе сознания. Или о том и другом сразу, пусть читатель сам разбирается.

«Война конца света» (1981) — тут уже не до смеха. Бразилия, конец XIX века, религиозный проповедник Антонио Советник собирает тысячи последователей в засушливом серташе и основывает Канудос — что-то среднее между утопией и апокалиптической сектой. Государство посылает армию. Несколько раз. Канудос держится. Государство злится. Всё кончается плохо — и это не спойлер, это история, задокументированная и изученная. Варгас Льоса рылся в архивах несколько лет, ездил на места событий. Результат — полотно, которое сравнивают с «Войной и миром». Не потому что Льоса равен Толстому — хотя кто его знает — а потому что масштаб, хор голосов, история рассказана с разных сторон одновременно. У каждой своя правда. У каждой руки в крови. Один из персонажей — близорукий журналист, который едет освещать войну и теряет очки. Без очков он видит мир расплывчато. Это о том, как мы воспринимаем историю: всегда с помехами, всегда без половины деталей.

Политика. Куда без неё. Молодой Варгас Льоса — убеждённый левый, восторженный сторонник кубинской революции. Потом — разочарование. Сначала дело Падильи в 1971-м: Куба арестовала поэта Эберто Падилью, заставила публично покаяться. Льоса подписал письмо протеста, порвал с Кастро. Потом постепенно сдрейфовал в сторону либерализма — что бывшие товарищи по левому флангу восприняли как предательство. В 1990-м он баллотировался в президенты Перу. Провёл кампанию, выступал, спорил, обещал реформы — и проиграл какому-то никому не известному агроному по имени Альберто Фухимори. Это было неожиданно для всех, включая самого Фухимори. После поражения Льоса взял испанское гражданство и уехал. В Перу его до сих пор вспоминают с той специфической неоднозначностью, с какой маленькие страны вспоминают великих соотечественников: гордятся — и одновременно не прощают, что стал слишком большим для них.

А потом — 2010-й. Нобелевская премия по литературе. Шведская академия написала: за картографирование структур власти и яркие образы сопротивления, бунта и поражения индивида. Картографирование структур власти. Звучит как заголовок учебника по социологии. На практике — полвека романов, в которых власть давит на людей; а люди ищут щели и выходы; иногда находят, чаще нет.

Есть ещё история про Маркеса. В 1976-м в Мехико Варгас Льоса встретил в фойе кинотеатра Габриэля Гарсию Маркеса — и дал ему в глаз. Буквально. С размаху. Маркес упал. Оба потом молчали о причинах. Слухи ходили разные: женщина, политика, что-то личное и давнее. Две легенды латиноамериканской литературы — и фингал под глазом как документ эпохи. Помирились ли они? Официально — нет. Маркес умер в 2014-м, так и не объяснив ничего. Льоса тоже молчал. Тайна осталась тайной. Что, в общем, правильно — у хорошего рассказчика финал всегда немного недосказывает.

Девяносто лет. Цифра, которую мозг отказывается воспринимать всерьёз применительно к автору, чьи ранние романы читаются как будто написаны вчера ночью — в злости, набело. Конечно, не все его книги равноценны; у каждого большого писателя есть проходные вещи. Но «Война конца света», «Город и псы», «Разговор в Соборе» — это другая плотность реального: читаешь и понимаешь, что про власть, про предательство, про тот момент, когда человек соглашается стать псом — написано честнее, чем где-либо ещё.

Сжигать такое бесполезно. Что и доказало военное ведомство в 1963-м году — само того не желая.

С днём рождения, дон Марио.

Есть такой тип людей, которых при жизни все уважают, но никто не слушает. Валентин Распутин был именно таким. Его цитировали на съездах. Его хвалили критики. Государство навешивало на него ордена, как ёлочные игрушки. А деревни продолжали вымирать. Байкал — травиться целлюлозным комбинатом. И никто особо не дёргался.

Сегодня — 89 лет со дня его рождения. Уроженец крошечной Усть-Уды на Ангаре, он умер в марте 2015-го — за день до своего дня рождения, словно нарочно не стал дожидаться очередного тоста. Вот это был бы повод для злобного юмора в его собственном стиле.

**Усть-Уда. Слышали о таком месте?**

Правильно, не слышали. Это и есть главная точка отсчёта. Распутин родился в 1937-м в посёлке, которого сейчас нет на карте — он ушёл под воду Братского водохранилища. Понимаете иронию? Главная тема всей его жизни буквально началась с того, что его собственный дом затопили. Как-то это слишком символично для случайности.

Отец ушёл на фронт в 41-м, потерял документы на переправе — дело обычное. Послевоенное детство в деревне. Ангарские берега. Голод, который не был официально признан голодом. Зато рыба в реке была, и лес рядом, и соседи не давали умереть. Это потом войдёт в каждую его книгу — вот эта коллективная, почти первобытная деревенская взаимовыручка; то, как люди держатся друг за друга не из принципа, а просто потому что иначе не выжить.

Иркутский университет. Журналистика. Потом — и это важно — несколько лет работы в газетах по всей Сибири. Он ездил в экспедиции, писал репортажи, жил в тех самых медвежьих углах, которые потом описывал. Никакой литературной тусовки, никаких московских салонов. Только земля и люди — и это чувствуется в каждом его тексте.

**«Деньги для Марии» и первая растерянность критиков**

В 1967-м вышла повесть «Деньги для Марии». Сюжет — проще некуда: сельский продавец недосчитался денег в кассе, и мужу надо за три дня найти тысячу рублей, иначе жену посадят. Он ездит по родственникам, знакомым, просит. Кто даёт. Кто отказывает. Всё.

Никакого производственного конфликта. Никакого партийного секретаря с правильными взглядами. Просто люди и деньги — и то, как они ведут себя, когда прижало. Советская критика немного растерялась: хвалить вроде надо, а за что конкретно — непонятно. Слишком живо. Слишком негладко.

**«Живи и помни» — книга о дезертире, которую государство зачем-то наградило**

1974 год. Написать в СССР книгу, где главный герой — дезертир с Великой Отечественной. Не злодей, не трус-по-убеждению. Просто человек, который в конце войны сломался и бежал домой — к жене, к Ангаре, к той жизни, которую у него отняли на четыре года.

Андрей Гуськов прячется в тайге. Жена Настёна его укрывает, носит еду, лжёт деревне. Беременеет от него. И в итоге топится в реке — потому что ни жить с этой тайной, ни предать мужа она не может. Вот такой выбор: между любовью и честью, и оба варианта убивают.

Государство дало за эту книгу Государственную премию СССР. До сих пор не понимаю, как это случилось. То ли не прочитали внимательно, то ли решили: раз Настёна в итоге гибнет, значит мораль правильная. Но мораль там совсем другая. Она о том, что война ломает людей по-разному — и это не всегда вина человека. Иногда просто кончаются силы.

**Матёра. Просто.**

Темнота.

1976-й. «Прощание с Матёрой». Деревню на острове надо затопить — строится ГЭС. Жители уезжают. Старики не хотят. Посреди всего этого — старуха Дарья, которая живёт в доме, где родилась её мать, и мать матери, и мать матери матери. Как ей объяснить, что прогресс важнее? Никак. Вот и весь ответ Распутина. Коротко, без украшений.

Этот роман читали по всему миру. Японцы особенно полюбили: у них своя история с затопленными деревнями. В СССР библиотеки на Дарью записывались в очередь. Мистический «Хозяин острова», воющий в тумане над уходящей Матёрой — один из самых страшных образов в советской литературе. Страшных тем, что совершенно реальных.

**Байкал, политика и добровольное усложнение репутации**

С 80-х Распутин всё активнее лез в политику. Защищал Байкал от целлюлозного комбината — и здесь его слушали, и здесь он был прав по всем статьям. Был депутатом Верховного совета, пытался что-то делать. Не получалось; но хотя бы пытался.

А потом начались 90-е. Распутин поддержал путч 1991-го, подписал «Письмо 74-х» — манифест против западных ценностей и «разрушителей России». Стал ассоциироваться с националистами. Либеральная интеллигенция его списала. Он огрызнулся — и пошёл дальше своим путём, не объясняясь.

Человек, который писал о живых людях лучше почти всех современников, в политике совершал выборы, которые его настоящие читатели не могли принять. Противоречие, которое он так и не разрешил — возможно, не хотел.

**Что осталось**

Умер он в 2015-м. За день до 78-летия. В России его объявили классиком, школы поназывали его именем. Обычная судьба.

Но книги-то читают. «Прощание с Матёрой» переиздаётся. «Живи и помни» задают в школе — и дети, что удивительно, иногда понимают, о чём это. Потому что это не про войну и не про деревню. Это про невозможный выбор, который жизнь подбрасывает без предупреждения.

89 лет со дня рождения. Деревни, о которых он писал, действительно исчезли — не в романах, а в реальности. Байкал до сих пор под угрозой, хотя комбинат закрыли. Матёра ушла под воду — в виде сотен реальных посёлков по всей Сибири.

Он говорил правду. Её слышали. Кивали. И делали своё.

Ну и вот.