Лента контента

Одиннадцать лет. Для литературы — ничто, для живого читателя — срок. Валентин Распутин умер 14 марта 2015 года, и с тех пор всё, что он написал, стало ровно тем, чем оно и было: не предостережением — нет, это слово слишком красивое — а чем-то похожим на медицинский диагноз, который пациент запрятал в ящик стола и забыл. Диагноз никуда не делся. Болезнь тоже.

Матёра утонула. Не в книге — в реальности. Остров на Ангаре. Деревянные дома, погосты с крестами, яблони, которые успели ещё раз зацвести перед концом. Всё это ушло под воду в 1974 году, когда заполнялось Братское водохранилище. Распутин написал об этом два года спустя — не придумывая, не сочиняя красот. Просто записал. Старухи, которые отказываются уезжать. Дерево, которое невозможно срубить. Кот — белый, лохматый, хозяйский, — которого, по рассказам очевидцев, перед затоплением реально не могли поймать несколько дней. Вот вам и художественный вымысел.

«Живи и помни» написано в 1974-м — про Настёну, которая прячет дезертира-мужа. Про деревню, которая не прощает. Про то, как один трусливый поступок раскатывается по всей жизни, как трещина по льду: медленно, неотвратимо, с тихим хрустом. За эту книгу Распутин получил Государственную премию. Государственную. Премию. За книгу про дезертира и про коллективное осуждение — в советское время. Это или смелость, или какое-то чудо бюрократической близорукости; одно из двух.

Его принято называть «деревенщиком». Ярлык прилип намертво — как, впрочем, все ярлыки, которые нам удобнее прилепить, чем думать. «Деревенская проза» — это как сказать про Достоевского «петербургская проза». Технически верно. По существу — мимо. Распутин писал не про деревню. Он писал про то, что происходит с людьми, когда у них отнимают почву под ногами. Буквально — почву, землю, место. И это, согласитесь, не особо деревенская история. Это история про всех нас.

Вот что занятно: его читают всё меньше, а актуальность — всё выше. Парадокс? Нет, закономерность. Мы хорошо умеем не читать именно то, что нам нужно. «Прощание с Матёрой» сейчас должно быть обязательным чтением для любого чиновника, который принимает решение о строительстве очередной ГЭС, трубопровода, моста. Не потому что книга против прогресса. Она о том, что прогресс, который не помнит о цене, — это просто дорогостоящий способ разрушения. Дорогой во всех смыслах слова.

Байкал. Нельзя не сказать про Байкал. Распутин был одним из тех немногих, кто в советское время говорил об экологии в полный голос — не в письме «куда надо», а открыто, в статьях, на собраниях. Целлюлозно-бумажный комбинат на берегу Байкала стал его личной войной. Он её не выиграл — да и кто выигрывает за один раунд? Но комбинат всё-таки закрыли в 2013-м. Через сорок лет борьбы. За два года до смерти писателя. Маленькая победа с опозданием — это всё равно победа. Хотя осадок остался.

«Последний срок» — про умирающую старуху Анну, к которой съехались взрослые дети. Дети ждут. Старуха неожиданно для всех — и для себя тоже — выздоравливает. Дети разочарованы. Не потому что злые. Просто у них билеты куплены, отпуск заканчивается, жизнь не стоит на месте. И вот это ощущение — мерзкий холодок где-то под рёбрами, когда понимаешь, что ты тоже мог бы так — вот это Распутин умел делать виртуозно. Без морализаторства. Без указующего перста. Просто — на, смотри.

Его обвиняли в консерватизме, почвенничестве, православном национализме. Отчасти справедливо — последние годы он занимал позиции, которые многим казались реакционными. Спорить не стану. Но вот что интересно: когда критики разбирают его взгляды, они как-то забывают разобрать его книги. А в книгах — совсем другое. В книгах нет победителей, нет правых. Есть люди, которые попали в жернова, и жернова эти — не советская власть, не враги народа. Жернова — это время. Просто время, которое перемалывает всё подряд, не разбирая.

Стоп. Ещё один момент. «Прощание с Матёрой» экранизировали в 1983-м. Элем Климов и Лариса Шепитько начали работать вместе — Шепитько погибла в аварии, Климов доделал один. Фильм получился тяжёлый, почти невыносимый в своей красоте. Когда вы его последний раз видели в эфире? Когда о нём рассказывали в школе? Минуту. Или никогда. Или один раз, давно, и вы тогда не слушали — кто считал.

Одиннадцать лет — и ничего особенного не изменилось. Плотины строятся. Острова уходят под воду. Старики умирают в домах престарелых, потому что у детей — билеты, работа, жизнь. Байкал живёт под угрозой нового проекта. Настёны всех мастей по-прежнему расплачиваются за чужие поступки. Книги Распутина не стали историческими документами о советском прошлом. Они стали зеркалом, в которое мы предпочитаем не смотреть — потому что там наше лицо, а оно нам не очень нравится.

Это и есть наследие. Не памятники, не юбилейные статьи, не «один из крупнейших представителей деревенской прозы» — нет. Наследие — это когда открываешь книгу, написанную полвека назад, и чувствуешь, как что-то дёргается у тебя внутри, как рыба на крючке, и не отпускает. Это ощущение никуда не делось за одиннадцать лет. И вряд ли денется ещё через одиннадцать — если мы, конечно, всё-таки откроем книгу.

Валентин Распутин родился 15 марта 1937 года в деревушке Усть-Уда — это такое место на карте Иркутской области, куда, кажется, добрались только геологи и почтальоны с самыми крепкими нервами. Байкал рядом, тайга, мороз такой, что слова замерзают на полпути. Именно оттуда — из этого белого безмолвия — вышел один из самых неудобных русских писателей XX века.

Неудобных — потому что его нельзя было присвоить. Советская власть хотела видеть в нём «патриота», диссиденты хотели — «борца», западная критика хотела — «голос угнетённых». Распутин не давался никому. Он просто писал про деревню. Честно. Без украшений. И это пугало.

Но сначала — один факт, который всё объясняет. В 1950-х, когда Распутин учился в школе, Усть-Уду затопили. Буквально. Братская ГЭС строилась, водохранилище росло, деревни одна за другой шли под воду — вместе с кладбищами, огородами, воспоминаниями. Отчий дом — под воду. Могилы дедов — под воду. Вот вам весь Распутин в одной биографической детали. Остальное — уже литература.

Дальше — университет в Иркутске, журналистика, первые рассказы. «Деньги для Марии» (1967) — дебют в большой прозе. Простая история: колхозной кассирше не хватает денег, муж едет к брату в город просить. Едет — и думает. Получится или нет? Распутин не отвечает. Заканчивает повесть прямо на подходе к двери — и всё, занавес. Читатель стоял у закрытой двери вместе с героем. Неуютно. Хорошо.

«Живи и помни» — 1974 год. Дезертир Андрей Гуськов прячется в тайге, пока его жена Настёна тайно носит ему еду — война ещё идёт, победа уже близко. В груди у Гуськова что-то лопнуло, как лёд по весне; он не трус и не злодей, он просто сломался раньше, чем кончилось. Повесть не про предательство — про то, что происходит с человеком, когда жизнь перемалывает его сильнее, чем он рассчитывал. За эту книгу Распутин получил Государственную премию СССР. За книгу о дезертире. В советское время. Ну да.

«Прощание с Матёрой» — 1976-й. Главная вещь. Деревню Матёру затапливают ради очередной ГЭС; жители должны уехать, всё снести, кладбище срыть. Старуха Дарья не уходит. Стоит на берегу и смотрит, как уходит под воду её жизнь — метр за метром, дом за домом. Кто-то скажет: «экологическая проза». Нет. Это про память. Про то, что человек без корня — уже немного другое существо. Или совсем другое. Тут каждый сам себе судья.

Казалось бы — советский критик должен был взбеситься. Ну и что, запрещали? Ограничивали? Нет. Дали ещё одну Государственную премию. Потому что Распутин писал так, что взять за горло было не за что, а не читать — невозможно. Хитрец? Или просто честный человек, которому повезло с эпохой? Оба варианта одновременно, наверное.

«Уроки французского» — отдельная история, маленькая и страшная. Автобиографическая. Голодный мальчик-школьник, учительница Лидия Михайловна играет с ним на деньги, чтобы тот мог купить молока. Её уволят — и правильно сделают, по тогдашним меркам. Он выживет. Это реальный случай из детства самого Распутина. Один рассказ на двадцать страниц, а сидит в памяти как заноза — не вытащить.

80-е, 90-е. Распутин становился всё консервативнее: говорил о православии, о почве, о сохранении русской идентичности. Либеральная интеллигенция морщилась. Националисты радостно тянули его к себе. Распутин морщился на националистов в ответ. Он был ни ваш, ни наш — он был свой. Что страшно неудобно для всех сторон разом.

Байкал. Это не просто «любимая тема». Это личное. Распутин воевал за Байкал как за родственника — писал статьи, участвовал в акциях, не замолкал, когда Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат продолжал гробить озеро десятилетиями. Комбинат закрыли в 2013-м. Распутин умер в 2015-м. Успел увидеть победу — не все писатели так везёт.

Важно не путать. Распутин — не «деревенщик» в снисходительном смысле того слова, каким его порой произносят люди, никогда не читавшие деревенской прозы. Это один из самых точных диагностов русской жизни XX века. Просто его пациент — не интеллигент с рефлексией, а крестьянка с памятью. Диагноз — точный.

Тёмнота.

Деревня, где он родился, ушла под воду ещё в его детстве, до всяких книг. Он написал об этом всю жизнь. Повести остались. Матёра осталась — в тексте, значит, навсегда. Это раздражает немного — что некоторые вещи не тонут.

Читайте Распутина. Не потому что «надо» — это слово убивает литературу вернее любой цензуры. А потому что он напоминает: у каждого есть своя Матёра. У каждого она когда-нибудь уходит под воду. Вопрос в том, что вы успеете оставить на берегу.