Лента контента

Утро пришло — серое, как шинельное сукно. Часы в столовой пробили семь, и бой их разнесся по квартире Турбиных, как всегда — надежно, весомо, с бронзовым достоинством. Часы были единственным предметом в доме, который ни при каких обстоятельствах не менял своего мнения о мире.

Елена Васильевна проснулась и некоторое время лежала, глядя в потолок. Потолок был трещиноват, кое-где желтел, и одно пятно у карниза напоминало Африку — ту самую, которую показывал когда-то отец на глобусе в кабинете. Отца нет. Глобуса нет. Африка — вот она, на потолке, никуда не делась.

Из кухни тянуло — чем? Трудно сказать. Не кофе, кофе кончился в ноябре. Цикорий? Возможно. Или просто теплая вода с привкусом медной трубы. Анюта, наверное, поставила чайник.

— Анюта! — крикнула Елена.

Тишина. Потом — шарканье.

— Анюта, что...

— Петлюра ушел, — сказала Анюта из коридора. Голос у нее был плоский, будто не голос, а промокашка. — Бабы на Подоле говорят — красные идут.

Елена села в кровати. Красные. Вот так — между чайником и пробуждением — еще одна власть. Третья? Четвертая? Она сбилась со счета. Город менял хозяев, как лихорадочный больной — мокрые рубахи, и каждая следующая казалась холоднее предыдущей.

Николка спал в соседней комнате, и сквозь неплотно прикрытую дверь доносилось его дыхание — хриплое, нехорошее. Рана заживала дурно. Мышкин, полковой врач (а вернее — бывший полковой, потому что и полка-то никакого не осталось), говорил: «Организм молодой, справится», — но говорил это таким тоном, каким обычно сообщают: «Ну, тут уж как Бог даст».

Алексей Васильевич вышел из своей комнаты ровно в половине восьмого. Был он в том же свитере, в котором провел всю осень и зиму, — вязаный, темно-зеленый, с протертыми локтями. Свитер этот, по Еленинскому убеждению, давно следовало выбросить, но выбрасывать было не во что: одеться иначе Алексей Васильевич не мог, а ходить голым — пожалуй, для доктора неприлично.

— Красные, — сказала Елена, когда он вошел в столовую.

— Угу, — ответил Алексей Васильевич и сел к столу.

Вот и весь разговор. Вот так — между «красные» и «угу» — помещалась вся чудовищная неопределенность их положения. Что будет с ними? С домом? С Николкиной раной, с Алексеевой практикой, с кремовыми шторами и часами, которые все бьют и бьют, как ни в чем не бывало?

Хорошие часы. Немецкие. Им-то все равно.

Стук в дверь раздался в девять утра — три коротких удара, как условный знак. Елена вздрогнула. Анюта замерла в коридоре с тряпкой в руке — зачем она ее держала, бог знает; может, собиралась протирать что-нибудь, а может, просто не знала, куда девать руки. Алексей Васильевич поднялся, вытер ладони о колени — жест бессмысленный, но, видимо, необходимый — и пошел открывать.

На пороге стоял Мышлаевский.

Господи боже. Мышлаевский. Живой. В расстегнутой шинели, без фуражки, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На левом сапоге — грязь по голенище. На правом — нет. Словно он шел одной ногой по дороге, а другой — по каким-то совершенно отдельным обстоятельствам.

— Турбин, — сказал он с порога, — спирт есть?

— Нету.

— Жаль. — Мышлаевский вошел, и за ним в прихожую ворвался запах мокрой шерсти, папиросного дыма и еще чего-то — может быть, страха, если страх пахнет. А он пахнет. Кисловатый, как ржавая петля.

Он сел на стул в столовой — тяжело, как мешок — и минуту молчал. Елена принесла цикорий в железной посудине. Мышлаевский взял, повертел, не отхлебнул.

— Все, — сказал он наконец. — Город сдан. Петлюра — к чертовой матери. Драпанул на запад, свиньей. Красные будут к вечеру. Может, раньше.

— Что с... нашими? — спросил Алексей Васильевич, и в «нашими» слышалось такое — не выговоришь. Там были и юнкера, и офицеры, и гетман, и вся та каша, которую заварили и которую расхлебывать придется не тем, кто заваривал.

Мышлаевский пожал плечами. Погоны на шинели были споротые — два темных прямоугольника на плечах, как следы от пластыря.

— Какие наши, Турбин. Нет никаких наших. Были — и вышли. Как дым.

Он замолчал. Потом добавил — тише, себе под нос:

— Караул у моста бросил оружие и ушел. Так, знаешь, спокойно, как с работы. Прислонили винтовки к перилам — рядком, аккуратно — и ушли. Я стоял и смотрел. Восемь винтовок у перил, и ни одного человека. Как инсталляция какая-то. Театр.

Елена стояла у двери и думала: вот этот человек, грязный, мокрый, без погон, без фуражки, без армии, — три месяца назад стоял навытяжку перед портретом государя и пел «Боже, царя храни». А теперь сидит за их столом, и цикорий стынет, и город — опять чужой. Или ничей. Или — а кто его знает.

Из Николкиной комнаты послышался стон. Тихий, сквозь зубы — Николка и во сне стонал так, будто извинялся.

— Николенька, — позвала Елена и пошла к нему.

Алексей Васильевич и Мышлаевский остались в столовой. Молчали. За окном, по Алексеевскому спуску, двигалось что-то — не разобрать: телега, люди, звук копыт. Город жил. Или, вернее, переключался между жизнями, как актер за кулисами — снял одну шляпу, надел другую, и вот уже другая пьеса, другие слова, другой суфлер.

Часы пробили десять. Бронзово. Увесисто. Равнодушно.

— Знаешь что, — сказал Мышлаевский негромко, глядя перед собой, — а кремовые шторы у вас хорошие. Я в окопах под Борщаговкой лежал — мороз, собака, — а думал: вот у Турбиных шторы. Кремовые. И тепло.

Алексей Васильевич ничего не ответил. Но протянул руку и тронул Мышлаевского за плечо — коротко, неловко, как будто извинялся за что-то, чего не мог дать и не мог объяснить.

Елена вернулась из Николкиной комнаты. Лицо у нее было такое — тут слов не надо. Она села на диван, поджала ноги, как в детстве, и стала смотреть в окно. За окном — небо. Серое. Низкое. Как крышка.

— Температура у него, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Горит весь.

Мышлаевский встал.

— Я за Мышкиным.

— Мышкин уехал, — ответил Алексей Васильевич. — Вчера. В Одессу. Или куда-то. Никто точно не знает.

Пауза.

— Ладно. Я сам посмотрю, — сказал Алексей Васильевич, и в голосе его появилось что-то такое — ну, врачебное. Не уверенность даже, а привычка. Рефлекс доктора: когда все рушится, осмотри больного. Хоть что-то конкретное.

Он ушел к Николке. Елена и Мышлаевский остались вдвоем.

На печке-голландке потрескивали дрова — последние дрова, послезавтра надо будет что-то думать — и по столовой расходилось тепло. Живое, абсолютное, домашнее тепло, которое никакая власть, ни белая, ни красная, ни черт-те какая, не могла ни отменить, ни реквизировать.

— Выстоим, — сказал Мышлаевский. Не вопрос, не утверждение — так, вслух, для проверки. Как пробуешь лед ногой: держит или нет.

Елена не ответила. Она смотрела на кремовые шторы. На часы. На свое отражение в темном стекле буфета — размытое, бледное, как фотография, которую слишком долго проявляли.

А звезды — звезды были еще там, за серым небом. Не видны, но были. Были и будут. Город пройдет. Власти пройдут. Шинели и погоны, петлюры и красные, и белые, и какие-нибудь еще — все пройдет.

Часы — останутся.

Шторы — останутся.

И это тепло — тоже.