Лента контента

Тридцать первого марта 1926 года в английском Лей-он-Си — городке, про который никто не знает и знать не обязан — родился человек, который потом тихонько уедет на край обрыва над Ла-Маншем и будет там сидеть, собирать ракушки, ухаживать за садом и писать романы, от которых у читателей, мягко говоря, едет крыша. Джон Фаулз. Сто лет.

Юбилей.

Можно сказать: круглая дата, повод вспомнить. Но Фаулз презирал круглые даты — как, впрочем, и почти всё остальное, включая Лондон, светские вечеринки, журналистов с диктофонами и собственную знаменитость. Он был человеком неудобным. Человеком, который однажды написал роман с тремя разными концовками — потому что так честнее. Потому что жизнь не кончается одинаково ни для кого.

Начнём с «Коллекционера». 1963 год, дебютный роман — и сразу удар под дых. Молодой клерк Фредерик Клегг коллекционирует бабочек. Уже неприятно. Потом он похищает девушку — студентку художественного колледжа, Миранду — и держит её в подвале загородного дома. Не насилует, нет. Он её любит. Вот в чём вся гадость: любит по-своему, по-коллекционерски, как редкий экземпляр под стеклом. Книга разошлась тиражом в миллион копий. Альфред Хичкок, говорят, был в восторге. Что само по себе диагноз.

Роман написан от двух лиц: сначала Клегг деловито объясняет, как он «всё устроил» — спокойно, без особых эмоций, аж мерзость берёт. Потом — дневник Миранды. И тут читатель вдруг понимает, что всё это время смотрел на ситуацию глазами маньяка; что Фаулз его подловил; что это было намеренно с самой первой страницы. Вот так знакомство.

«Маг» — другой. Совсем.

Николас Эрфе, молодой англичанин с завышенным самомнением (Фаулз таких не жаловал, хотя сам, по всей видимости, таким и был — или нет, кто разберёт), едет учителем на греческий остров Фраксос. Там он встречает загадочного миллионера Кончиса, и начинается такое... в общем, попробуйте объяснить «Мага» кому-нибудь на вечеринке. Получится либо скучно, либо вас примут за сумасшедшего. Роман — это лабиринт внутри лабиринта, театр внутри театра, реальность, которая каждые полчаса выдёргивает коврик из-под ног. Фаулз написал его в 1965-м, потом в 1977-м переписал — признав первую версию недостаточно хорошей. Редкий случай, когда автор прав насчёт собственной книги.

Но главное — «Женщина французского лейтенанта». 1969 год. Викторианская Англия, волнолом в Лайм-Реджисе, женщина в тёмном плаще стоит на самом краю волнолома и смотрит в море. Сара Вудраф. Падшая, как говорили тогда. Странная, как говорили все. Опасная — как понимает читатель постепенно.

Роман блестящий и умный одновременно — что не всегда одно и то же. Фаулз пишет викторианскую историю, но сам при этом стоит рядом с читателем в 1969-м и периодически подмигивает: «Мы-то с вами понимаем, как это устроено». Автор врывается в повествование, разрушает четвёртую стену — задолго до того, как это стало модным приёмом. И потом — три концовки. Счастливая. Несчастливая. И третья — та, которую Фаулз считал настоящей. Читатель выбирает. Или не выбирает — и злится на автора. Фаулз, судя по всему, этому радовался.

Мерил Стрип и Джереми Айронс сыграли в экранизации 1981-го. Сценарий — Гарольд Пинтер. Красиво получилось, ничего не скажешь. Но книга лучше. Всегда книга лучше, когда там три финала и автор смотрит на тебя из-за угла.

Что за человек был Фаулз? Сложный — это мягко. После оглушительного успеха «Коллекционера» и «Мага» он купил дом в Лайм-Реджисе — том самом городке, где разворачивается действие «Женщины французского лейтенанта» — и там прожил почти сорок лет. Отказывался от интервью. Писал медленно. Любил сад и натуралистику. Иногда всё же соглашался поговорить — и тогда говорил что-нибудь такое, отчего журналисты потом долго молчали, спрашивая себя: это он серьёзно? Например: что не уважает читателей, которые хотят от книги готовых ответов.

Его три главных романа до сих пор переиздаются. Студенты пишут по ним диссертации. Феминистки спорят о Саре Вудраф — свободная ли она женщина или очередная мужская фантазия о загадочности. Психологи цитируют «Коллекционера» в контексте синдрома Стокгольма — хотя у Миранды никакого синдрома нет, и это важно. Философы видят в «Маге» разговор о свободе воли. И все они, в общем, правы — и все немного мимо.

Потому что Фаулз писал не про идеи. Он писал про то, как человек попадает в ловушку — и не замечает. Ловушка может быть подвалом с бабочками под стеклом. Может быть греческим островом с непрекращающимся театром. Может быть викторианскими приличиями, которые душат хуже любого корсета. Или — и это самое неприятное — собственной головой, в которой давно всё решено и нарратив выстроен, а ты ходишь по кругу и думаешь, что исследуешь.

Сто лет. Хорошая цифра. Фаулз бы поморщился — и написал бы три варианта того, как именно он поморщился.