Лента контента

Представьте: вы читаете книгу, в которой примерно двести страниц ничего не происходит. Буквально. Человек сидит в яме. Лопатой копает песок. Иногда смотрит на женщину. Снова копает песок. Пытается выбраться. Не выбирается. Снова копает.

И вы не можете оторваться.

Вот что делает с вами роман Абэ Кобо «Женщина в песках» — книга, которую в Японии 1962 года читали взахлёб, а Нобелевский комитет потом жалел, что не дал автору премию. Не дал, кстати. Абэ умер в 1993-м, за год до того, как Кэнзабуро Оэ её получил. Вселенская несправедливость, если верить литературоведам. Ну или просто невезение. Одно из двух.

Итак, сюжет. Ники Дзюмпэй — учитель и энтомолог-любитель, что само по себе уже странное сочетание, — уезжает на выходные в прибрежные дюны. Собирать жуков. Упускает последний автобус, соглашается переночевать в деревне. Местные жители провожают его в дом, расположенный на дне глубокой песчаной ямы. Там живёт молодая вдова. Утром Дзюмпэй обнаруживает, что верёвочная лестница исчезла. Он в ловушке. Каждую ночь жители деревни обязаны выкапывать осыпающийся песок — иначе он медленно, необратимо похоронит дом под собой. За это им платят едой и водой. Новых работников надо... откуда-то брать.

Звучит как начало фильма ужасов? Оно так и звучит. Но Абэ написал не ужасы — а роман, который потом разобрали на цитаты философы всех мастей; экзистенциалисты, структуралисты, постмодернисты, все кому не лень. Потому что в яме происходит кое-что поважнее побегов и лопаты.

Дзюмпэй пытается бежать. Раз. Другой. Третий — уже как-то вяло, без прежнего напора. В промежутках он думает. Много думает, да нет — копается, в том смысле что разгребает мусор у себя в голове, как тот же песок. О свободе: что это вообще такое, если ты теоретически можешь уйти в любой момент, но почему-то не уходишь? О смысле: зачем копать, зачем жить, зачем вообще всё это сизифово хозяйство? О женщине рядом — которая принимает своё существование как данность, без надрыва, без экзистенциального визга в четыре ночи. Просто копает. Ей нормально.

Именно здесь Абэ делает ход, из-за которого книгу до сих пор читают. Он не отвечает ни на один из вопросов. Вообще. Ни единого ответа. Дзюмпэй в конце концов получает реальный шанс уйти — лестница, вот она, воля ваша — и...

Спойлера не будет. Скажу только, что финал ощущается как кулак в солнечное сплетение. Медленный такой кулак. Который доходит через три минуты после того, как закрыл книгу и уставился в потолок.

Экранизацию сделал режиссёр Хироси Тэщигахара в 1964 году — то есть буквально через два года после выхода романа. Фильм взял специальный приз жюри Каннского кинофестиваля. Для японского кино той эпохи это было из ряда вон. Чёрно-белое, медленное, красивое до того, что начинаешь немного ненавидеть оператора. Если соберётесь смотреть — смотрите после книги, не вместо.

Абэ Кобо — это вообще отдельный случай. Рос в Маньчжурии, изучал медицину в Токио, потом бросил, писал пьесы и романы, дружил с авангардными художниками, состоял в Коммунистической партии Японии и был из неё исключён — за что именно, история предпочитает не уточнять, но звучит как биография человека, которому тесно в любой яме. Что иронично, учитывая содержание его главной книги. Абэ, судя по всему, ценил такие противоречия.

«Женщина в песках» — не роман для тех, кто хочет сюжета, динамики, экшена. Если вам нужен экшен — честный совет: идите читать что-нибудь другое. Здесь нет погонь, нет злодея с мотивом, нет любовной линии в привычном смысле, нет даже имени у главной героини — она просто «женщина», и точка. Это роман про то, как человек постепенно перестаёт понимать разницу между тюрьмой и домом. Что жутковато. Особенно потому что где-то на середине книги понимаешь: а сам-то ты понимаешь эту разницу? Точно?

Читать или нет — вот в чём вопрос, как говорится.

Читать — если хотите книгу, которая будет неудобно сидеть в голове ещё недели три. Если терпите медленное повествование и цените атмосферу больше события. Если интересна японская литература за пределами Мураками и самураев. Читать — если нравится, когда автор ставит вопросы, демонстративно разворачивается и уходит, не оставив ответов.

Не читать — если устали после работы и хотите простую историю с понятным концом. Не читать — если песок в тексте раздражает вас физически: он здесь везде, буквально в каждом абзаце, вы будете чувствовать его на зубах и в складках одежды. Не читать — если ждёте, что японская классика — это непременно что-то про сакуру, честь и неторопливые закаты.

«Женщина в песках» — это роман про то, что свобода, возможно, неотличима от её отсутствия. Неприятная мысль. Зато своя. Книга не изменит вашу жизнь и не вселит оптимизм — она просто заставит вас по-другому смотреть на собственную яму. У каждого она есть. Просто не у всех есть лопата.

Яма, кстати, остаётся.

Токийское издательство Shunjusha совместно с автором Кэйдзи Ватанабэ выпустило роман «Дом без центра» тиражом 50 000 экземпляров. Каждый экземпляр имеет уникальный порядок глав: специальный алгоритм при вёрстке переставлял двенадцать из семнадцати глав в случайном порядке, оставляя пролог и эпилог фиксированными.

Роман написан так, что ни одна из «перемещаемых» глав не содержит прямых временных отсылок к предыдущим. Автор намеренно строил нарратив из автономных сцен, объединённых общей атмосферой и персонажами, но не хронологической зависимостью. По словам Ватанабэ, идея пришла после того, как он перечитал собственный роман спустя год и обнаружил, что сам помнит главы в другом порядке, чем они написаны.

Критики разделились. Одни называют эксперимент «формалистским аттракционом без литературного содержания». Другие — «первым честным романом о природе памяти». Японский книжный блогер Харуки Сасаки написал, что прочитал один и тот же экземпляр дважды, намеренно перемешав главы самостоятельно, и получил «принципиально разный опыт».

Издательство уже сообщило о продаже прав на перевод в шесть стран. Условие договора: сохранение принципа уникальности каждого экземпляра. В России права пока не проданы.

Кэйдзи Ватанабэ работает над следующим проектом, где читатель сможет сам выбирать точку входа в текст.

Три года назад умер писатель, которого Япония одновременно боготворила и ненавидела. Правые националисты устраивали пикеты у его дома, издатели нервно топтались в коридорах, а сам он продолжал писать — как будто в мире нет ничего важнее очередного честного слова. Кэндзабуро Оэ. Нобелевский лауреат, скандалист, отец и человек, который смотрел на Хиросиму так пристально, что её боль стала отчасти его собственной.

Начнём с неудобного. В 1994-м, получив Нобелевскую премию по литературе, Оэ отказался от ордена Культуры — высшей государственной награды Японии. Просто сказал: нет. Объяснил примерно так: «Я ценю только признание людей, а не власти». Японский истеблишмент проглотил. Но не забыл. Националисты с тех пор называли его предателем; он, кажется, воспринимал это примерно как погоду — неприятно, но не повод менять маршрут.

Стоп.

Это важно — потому что Оэ был из тех редких авторов, которые не просто декларируют позицию, а живут внутри неё. Не ведут колонку три раза в год. Не раздают комментарии после скандала и не исчезают до следующего. Именно живут — каждой книгой, каждым интервью, каждым отказом от очередной почётной штуки, которую суёт государство.

Возьмём «Личное дело» (1964). Роман о мужчине, которому рождается ребёнок с патологией мозга. Герой — все зовут его Птица — первым делом думает не о ребёнке. О себе думает. О том, как бы слинять в Африку, забыть всё это, начать заново. Мелкий. Трусоватый. И при этом ужасающе честный — честнее большинства литературных героев, которые в аналогичных обстоятельствах сразу превращаются либо в мучеников, либо в злодеев. Читаешь — и в груди что-то дёргается, как рыба на крючке: да это же я, чёрт возьми. Оэ написал это после рождения собственного сына Хикари, у которого была как раз такая опухоль мозга. Хикари выжил и стал известным композитором. Но без первой истории вторая попросту не существует.

«Записки о Хиросиме» вышли в 1965-м как серия репортажей. Не беллетристика — журналистика. Или что-то среднее, что Оэ превращал в нечто большее, чем оба жанра по отдельности. Он ездил в Хиросиму, разговаривал с хибакуся, смотрел на то, на что смотреть физически тяжело. Доктор Хатия, который лечил выживших до самой своей смерти, — вот кто стал для Оэ фигурой почти архетипической: человек, который делает невозможное с тихой методичностью хорошего часовщика, без аплодисментов. Оэ написал о нём без патетики. Просто — вот человек. Смотрите.

А потом — «Тихий крик» (1967). Здесь Оэ по-настоящему разошёлся. Два брата возвращаются в деревню на Сикоку — туда, где предки когда-то подняли восстание. Прошлое лезет из земли как корни старого дерева: хватает, тянет, не отпускает. Один брат хочет повторить бунт предков. Другой пытается не сломаться психологически хотя бы. Японский Фолкнер — говорили критики. Сам Оэ не отрицал. Учился у него работе со временем: как прошлое не уходит, а лишь притворяется ушедшим. Но это фолкнеровская техника, вывернутая в японское, буддийское, совсем иначе устроенное ощущение истории.

Зачем это читать сегодня — в 2026-м, когда ядерная тема снова, увы, стала не историей, а утренней сводкой?

Вот в чём штука: Оэ не писал предупреждений. Он писал состояния. Разница принципиальная. Предупреждение — это плакат с большими буквами; его замечают, пугаются и идут дальше. Состояние — это когда читаешь про хибакуся и в голове что-то перещёлкивает, без спецэффектов и тревожной музыки, — и выходишь из книги немного другим человеком. Не напуганным. Именно другим. Это сложнее сделать. Это дольше работает. Это — то, ради чего литература вообще существует, если разбираться честно.

Японская критика всегда немного косилась. Слишком западный, говорили одни. Слишком политический — другие. Слишком много личного — третьи. Слишком мрачный. Он писал новые книги — как будто замечания принимал к сведению, складывал в нижний ящик стола и забывал.

За несколько лет до смерти — редкие интервью, тихий голос, взгляд человека, который много видел и устал объяснять. Говорил о Хикари. О музыке. О том, что писать — это способ не разорваться изнутри. Мерзкий холодок под рёбрами, который не проходит, — и ты либо пишешь, либо он тебя съедает. Не терапия, не послание миру. Просто способ держаться. Для нобелевского лауреата это звучало вызывающе скромно. Но, может, в этом и было его главное высказывание.

Три года. Новых книг не будет.

Но занятно вот что: Оэ сейчас читают активнее, чем в последнее десятилетие его жизни. «Личное дело» переиздают, его разбирают в университетах — в том числе там, где про него десять лет назад толком не слышали. Что-то в воздухе изменилось. Мир снова стал похож на тот, про который он писал: где человек посреди большой истории пытается просто не сломаться — физически, психологически, морально. И неожиданно выясняется, что Птица из 1964 года понятнее любого TED-спикера с его пятью шагами к устойчивости.

Самый неудобный японец прошлого века. Отказался от императорского ордена, написал о своём сыне то, о чём другие молчат, и объяснил Хиросиму так, что её уже не забудешь. Неплохое резюме для человека, который просто хотел держаться.

В Милане завершился беспрецедентный судебный процесс, который называют одним из самых важных дел о переводческом праве в последние 30 лет.

Итальянская переводчица Федерика Росси переводила популярный японский роман Таро Хиршимы «Тишина света». По контракту она должна была передать текст максимально близко к оригиналу. Однако Росси решила переводить не буквально, а эмоционально.

Напримеру, где в оригинале было: «Я чувствовал холодный ветер через окно», Росси написала: «Я почувствовал одиночество, пришедшее через окно». Она объясняла, что в контексте романа персонаж не столько физически мёрзнет, сколько испытывает экзистенциальное холодное одиночество.

Издатель Mondadori возмутился и подал в суд за нарушение контракта. Он утверждал, что Росси превышала свои полномочия, заменяя авторский текст на свою интерпретацию.

На суде Росси защищала свой подход философски: «Верный перевод — это не калька слов. Это передача смысла и чувства, которые автор хотел вложить. Если я переведу буквально, я предам автора».

Одна из её коллег, лауреатка престижной премии за перевод, дала свидетельское показание: «Федерика — одна из лучших переводчиц, которых я знаю. Её эмоциональный подход делает романы живыми».

Однако суд встал на сторону издателя. Судья постановила, что «контракт ясно указывает на необходимость близкого перевода, и переводчик не имеет права переписывать авторский текст, пусть даже с благими намерениями».

Реакция в сообществе переводчиков была негативной. Специалисты писали в соцсетях о том, что суд подорвал основы переводческого мастерства. В журналах литературной критики опубликовано 15 статей, в которых судебное решение называют «убийством переводческого творчества».

Парадоксально, что итальянское издание романа, переведённое Росси до суда, стало бестселлером. Читатели оставляли отзывы: «Я никогда не знал, что может быть так красиво».

Това же Таро Хиршима, автор оригинального романа, высказался в поддержку Росси: «Эмоции моего рассказа — это его сердце. Переводчик, который их сохранил, понял меня лучше, чем я сам».