Лента контента

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые перечитывают. А есть такие, от которых хочется сначала помыться, потом лечь спать, а утром, проснувшись, обнаружить, что ты всё равно думаешь о них — мрачно, с каким-то злобным удовольствием, как вспоминают плохой сон, который оказался слишком реальным. «Кровавый меридиан, или Вечерняя краснота на западе» Кормака Маккарти — именно из этой третьей категории.

Вышедший в 1985 году и встреченный критиками с прохладцей, достойной хорошего арктического циклона, роман сначала провалился. Нет, не «не продался» — именно провалился, с грохотом и треском, как человек, упавший в оркестровую яму посреди пафосного спектакля. Маккарти к тому времени уже написал несколько книг и считался нишевым автором для любителей мрачного южного гротеска. Никто не ждал, что этот сухопарый техасец возьмёт и перевернёт всё представление о том, чем вообще может быть американская литература.

Он перевернул.

Действие происходит в 1850-х на техасско-мексиканской границе. Безымянный Парень — нам даже не скажут его имени, потому что зачем; имена нужны людям с судьбами, а тут другое — примыкает к банде скальпоохотников. Это исторически существовавшие люди, которым мексиканское правительство платило за скальпы индейцев. Не литературная выдумка, не жуткий вымысел. От этой детали в животе возникает неприятный холодок — не снизу, а прямо посредине, там, где по идее должно быть что-то тёплое. Банду возглавляет некий Глэнтон. Но главная фигура здесь — судья Холден. И вот тут начинается то самое.

Судья Холден — пожалуй, самый жуткий злодей в истории американской литературы. Причём жуткий не потому, что убивает (убивают все, это не аргумент). И не потому, что умён — умные злодеи это банальность, их пруд пруди. Холден жуткий, потому что он абсолютен — в самом философском смысле этого слова. Огромный, белый как мел, без единого волоска на всём теле — буквально без единого. Говорит на двенадцати языках. Рисует схемы растений и животных в свою книгу прямо перед тем, как их уничтожить — «чтобы существо перестало быть в мире и стало только в книге». Это не метафора. Ну, то есть метафора, но работающая с точностью часового механизма. Холден провозглашает войну богом — не в том смысле, что «войне поклоняются как богу»; именно: война и есть бог, единственный настоящий. Маккарти кладёт эту идею на стол как нож и не объясняет, что с ней делать. Это ваша проблема.

Написан роман без кавычек в диалогах. Без привычной разбивки на главы. Предложения иногда тянутся на полстраницы — но это не Пруст, здесь нет изощрённости ради изощрённости; здесь дыхание библейского текста, который Маккарти явно читал много, с пристрастием и, судя по всему, с карандашом в зубах. Это чувствуется в каждом абзаце — как запах дыма от костра, который давно погасили, а он всё равно остался в одежде.

Так стоит ли это читать?

Нет — если вы ищете историю с ясным началом, серединой и концом в том смысле, в каком эти слова обычно употребляются. Нет — если насилие выводит вас из равновесия, потому что его тут много, без скидок, без морального урока в финале и уж точно без катарсиса в голливудском понимании. Нет — если вам нужен герой, с которым можно «идентифицироваться». Парень — пустое место; он экран, на который проецируется всё остальное. Минут пять в начале пытаешься за него зацепиться. Или десять. Потом понимаешь, что не надо.

Да — если вы готовы к тому, что книга изменит ваше понимание того, что литература вообще может.

Гарольд Блум — самый брюзгливый и самый влиятельный литературный критик второй половины XX века, человек, который с нескрываемым удовольствием объяснял всему миру, почему все вокруг неправы — назвал «Кровавый меридиан» лучшим американским романом, написанным после Второй мировой. Не «одним из лучших». Лучшим. Учитывая, что Блум при этом отказывался обсуждать Стивена Кинга с видом человека, которому предлагают котлету сомнительного происхождения, это заявление стоит дорого. Очень.

В России роман долгое время существовал в одном переводе и находился случайно — по принципу «а ты читал вот это, погоди, тебе понравится, только не пугайся первых ста страниц». Ни шума, ни скандала, ни премии, которая привлекла бы широкое внимание. Нобелевку Маккарти получил в 2022 году — официально за другие вещи, хотя «Кровавый меридиан» стоит за всем его творчеством как молчаливая тень. Большая. Неудобная.

Неудобная — вот, пожалуй, ключевое слово.

Насилие в романе — не боевик, не трэш и не провокация ради провокации. Маккарти показывает его как природное явление: вот степь, вот солнце, вот кровь. Примерно с одинаковым интонационным весом. И в этом есть что-то, от чего в рёбрах возникает мерзкий щекочущий дискомфорт — и одновременно не оторваться — потому что он прав. Именно так оно и работает, если убрать из уравнения сентиментальность. Вся западная философия насилия, от Гоббса до Ницше, получает здесь художественное воплощение без академических прокладок. Холден проговаривает её вслух, за ужином, среди трупов, с абсолютно ровным голосом человека, рассказывающего о погоде. Это страшнее любого хоррора.

Итого: берите, если готовы. Не берите, если торопитесь. «Кровавый меридиан» — не та книга, с которой удобно в метро, на пляже или в самолёте. Она требует тишины, хорошего освещения и некоторого запаса внутренней прочности. Зато потом вы будете смотреть на все остальные вестерны — фильмы, сериалы, книги про Дикий Запад — с тем лёгким снисхождением, которое появляется, когда однажды попробуешь по-настоящему хороший стейк. Всё остальное после этого немного... ну, так. Вы понимаете.

Её запрещали, жгли, судили авторов. Маркиза де Сада упекли в тюрьму на двадцать семь лет. Хьюберта Селби-младшего вызывали на допрос. Уильяма Берроуза судили заочно — в Париже, пока он попивал что-то в Нью-Йорке. Так работает общество: сначала давит, потом включает в школьную программу.

Чёрная литература — это не про депрессию и не про страшные обложки с черепами. Это про то, что вы не скажете вслух на семейном ужине, но думаете. Про грязь под ногтями цивилизации. Про то, как нормальный, в общем-то, человек берёт в руки молоток — и это кажется ему логичным. Про улицы, которые не ведут никуда, кроме как в тупик. Про любовь, которая больше похожа на удушение.

Очень грубо.

Но — честно.

Давайте сначала разберёмся с терминологией, потому что тут всё запутано, как чернильное пятно на мокрой бумаге. «Чёрная литература» — понятие расплывчатое, как чернильное пятно на мокрой бумаге. Под него подпадает и нуар (американский детектив сороковых с усталым сыщиком и femme fatale), и готика (Готорн, По, Уайлд с его портретом), и трансгрессивная проза шестидесятых-семидесятых. Не будем мешать всё в кучу. Поговорим о той литературе, которую общество называло «чёрной» именно потому, что боялось: она показывала то, что принято прятать.

Начнём с нуара. Середина двадцатого века, Америка. Рэймонд Чандлер садится писать «Глубокий сон» — и внезапно оказывается, что никаких белых рыцарей нет. Есть Филип Марлоу; он пьёт, он устал, он смотрит на Лос-Анджелес и видит город, набитый лжецами. Богатые лжецы, бедные лжецы, красивые лжецы — разница только в цене костюма. Дэшилл Хэммет — ещё жёстче. «Красный урожай»: детектив приезжает в маленький городок и понимает, что чище всего — это уйти. Но остаётся. И всё равно ничего не исправляет, только перекраивает трупы в другой порядок. Критики тогда морщились: «грубо», «безнравственно», «нет катарсиса». Ну да. Катарсис — это для тех, кто хочет уйти из театра успокоенным. Нуар не успокаивал.

Джим Томпсон — вот это отдельный случай. «Убийца во мне», 1952 год. Шериф небольшого техасского городка рассказывает, от первого лица, как убивает людей. Спокойно. С подробностями. Без раскаяния. Томпсон не объяснял, не извинялся, не вставлял в финале мораль. Читатель остаётся один на один с голосом человека, который мог бы быть соседом. Продавцом в магазине. Хорошим семьянином. Это было — и остаётся — страшнее любого монстра, потому что монстра видно. А вот шерифа — нет.

Потом пришли шестидесятые. И понеслось.

Хьюберт Селби-младший выпустил «Последний выход на Бруклин» в 1964-м. В Великобритании роман запретили по суду. В Италии тоже. Суть скандала: там было насилие, там была проституция, там были наркотики — и всё это без морали в конце, без искупления, без «но зато они поняли, что были неправы». Персонажи Селби жили в яме и умирали в яме. Общество такое не прощает; общество хочет, чтобы грязь была или наказана, или помыта. А Селби сказал: нет. Иногда грязь — просто грязь. Иногда жизнь — это яма без лестницы.

Уильям Берроуз — «Голый завтрак», 1959, Париж, издательство Olympia Press (которое вообще специализировалось на неудобном). Берроуза потом судили в США за непристойность — и проиграли. Потому что адвокаты притащили в суд литературных критиков, и те с умным видом объясняли, что это авангард, что это поток сознания, что это художественный метод. Берроуз, надо полагать, смотрел на это и не мог решить: смеяться или пить. Он выбрал второе.

В России своя история с чёрной литературой — и она длиннее, и она мрачнее. Леонид Андреев в начале двадцатого века писал такое, что Толстой называл его «пугал пугалом» (почти цитата). «Бездна», «В тумане» — рассказы, в которых нормальные молодые люди из нормальных семей делают нормальные с их точки зрения вещи; с точки зрения читателя — чудовищные. Скандал был грандиозный. Мать Андреева, говорят, плакала. Сам он пил — много, методично, как будто пытался что-то в себе залить.

Отдельно — советская «чернуха» восьмидесятых. Не путать с западным нуаром; это другое. Это когда цензура ослабила хватку, и на поверхность выплеснулось то, что копилось десятилетиями. Юрий Мамлеев с его «Шатунами» — роман, где персонажи заняты примерно тем же, чем персонажи Томпсона, только с русской метафизической подкладкой. Виктор Ерофеев в «Русской красавице» — тоже не о светлом и добром. Критики называли это «порнографией духа». Авторы говорили: это реализм. Кто прав? Оба. Это и есть самое интересное.

Почему общество так злится на чёрную литературу? Не потому что она «безнравственна». Это отговорка. В конце концов, «Преступление и наказание» тоже про убийство, и ничего — памятник поставили. Злятся потому, что чёрная литература не даёт выхода. Она не говорит: «Вот проблема, вот решение». Она говорит: «Вот проблема. Она не решается. Живи с этим». Это невыносимо. Особенно когда узнаёшь в персонаже себя — не в герое, не в добром докторе, а вот в том, со дна. В шерифе с молотком. В девушке из Бруклина, которой некуда идти.

Кормак Маккарти под конец жизни дал редкое интервью. Его спросили, почему в его книгах почти нет надежды. Он подумал и ответил примерно так: надежда — это для тех, кто не смотрел внимательно. Он смотрел внимательно. «Кровавый меридиан», «Дорога», «Старикам здесь не место» — это не пессимизм, это точность. Точность хирурга, который вскрывает и показывает: вот оно, внутри. Смотрите. Не отворачивайтесь.

Чёрная литература выжила — более того, победила. Сейчас нуар переживает ренессанс; трансгрессивная проза стоит на полках в торговых центрах; Маккарти получил почти Нобелевскую премию (ну почти — Пулитцера точно). Те книги, за которые судили, теперь проходят в университетах. Это смешно и закономерно одновременно: общество всегда в итоге переваривает то, что сначала отвергало. Вопрос только — зачем оно так долго сопротивлялось?

Ответ простой. Зеркало, которое показывает не то, что хочешь увидеть — хочется разбить. Потом, когда злость проходит, понимаешь: разбивать было глупо. Лучше посмотреть. Хотя бы раз — честно посмотреть.