Лента контента

3 ноября

Пишу, потому что не знаю, кому рассказать.

Лив Хауген — вот как я представляюсь людям, когда они спрашивают. Шестьдесят один год. Тридцать лет я сидела в архиве газеты «Selbu-Posten», и не просто сидела, конечно — работала, разбиралась с подшивками, микрофишами, всем этим, знаете, архивным барахлом. Газета закрывается в декабре. Последний номер перед Рождеством. Сто сорок лет — представляете? — и вот конец. Моя работа: разобрать все это добро, решить, что музей получит, что выбросить, что... я честно не знаю, что с этим делать.

Началось все с подшивки за 1907 год. Просто так.

6 ноября

Нашла странное объявление. Раздел «Знакомства и переписка» — типичная затея начала века, вы представляете? Одинокие фермеры невест ищут, вдовы рабочих ищут. Обычный шум.

Но одно выделяется. Крупная рамка, шрифт витиеватый: «Состоятельная вдова, владелица хозяйства, ищет порядочного мужчину для серьезных намерений. Писать с указанием имущественного положения». Абонентский ящик в Тронхейме.

А вот что странного — оно повторяется. С марта по ноябрь. Восемь раз подряд, слово в слово.

10 ноября

Проверила подшивки соседних лет. Похожие объявления есть в 1905, 1906, 1908. Не совсем одинаковые, но по одной формуле: вдова, хозяйство, серьезные намерения, укажите имущество. Абонентские ящики в разных городах. Тронхейм, Берген, Кристиания.

Что-то щелкнуло во мне. Любопытство ли, профессиональная привычка, или просто тридцать лет в архиве — когда начинаешь видеть связи везде, даже где их нет, — но я решила посмотреть местную хронику за те же годы.

Осень — это ветер, играющий рваными листьями. Строчка из русской песни. Слышала я ее в Петербурге восемь лет назад, на конференции архивистов. Бородатый мужик пел на сцене, гитара, зал молчал. «Что такое осень — это камни, это ветер, это холод.» Помню точно, каждое слово. Пишу об этом сейчас, потому что пытаюсь оттянуть момент. Потому что дальше начинается то, отчего я с тех пор не могу спокойно работать в этой части архива. Потому что воздух в здании изменил вкус.

14 ноября

Хроника. Заметки о пропавших.

Темнота.

Мужчины — фермеры с хуторов вокруг города. Выехали по делам, к знакомым, по приглашению. Никто из них не вернулся.

1906: Ханс Педерсен, сорок семь лет, хутор Мюрдал. Октябрь. Сказал соседям, едет в соседнюю коммуну к знакомой. Исчез.

Эйнар Бергсет. Хутор Стурвик. 1907 год. Продал корову, сказал, что устраивается. Декабрь. Ни одного следа.

Торстейн Ли. Неррегорд. Сентябрь 1908. Сорок четыре года. Та же история, как копия.

Все одинокие. Все с землей в собственности. Все пропали осенью, видите ли.

Я начала считать даты. Объявления публикуются весной в газете. Мужчины исчезают осенью. Никогда — зимой. Зимой в Сельбу и окрестностях снегом дороги заносит по пояс, каждое движение заметно, каждый след читается неделями. Зимой не скроешься, как бы ты ни старался.

Кто-то был умен. Очень умен. Кто-то знал ритм этого края так, как фермер знает ритм сева и жатвы, плуга и серпа.

20 ноября

Семнадцать имен. Семнадцать мужчин за четыре года, ответивших на объявление про вдову с хозяйством, и все они уехали, все исчезли, и никто из них не вернулся домой, никогда, ни разу. В полицейских отчетах — если их так вообще можно назвать — одна и та же пометка, одна и та же лень в решении: «Предположительно эмигрировал в Америку». Удобно, верно? Полстраны тогда за океан уходила, и никто особо не расспрашивал.

Но я проверила пароходные реестры. Листал часы в онлайн-базах, списки пассажиров из Тронхейма, Бергена, Кристиании. Ни одного из семнадцати.

Они не уехали.

24 ноября

Обнаружила, что в подшивке за 1909 год вырезаны две страницы. Аккуратно — лезвием, по самому корешку. Это сделал не случайный читатель, не вандал, разбивающий стекло. Это сделал кто-то, кто знал, что именно нужно найти и уничтожить.

Проверила другие годы. 1910 — тоже вырезаны. Три страницы на этот раз. Раздел хроники, как мне кажется, хотя точно не скажу.

26 ноября

Сегодня в архиве погас свет. Я сидела в темноте — минут десять, может быть, пока автоматика не перезапустила генератор. Здание старое, возраст у него, такое иногда случается. Но в темноте я почувствовала запах. Земляной, тяжелый, сырой, как в конце осени, когда плугом пласт переворачивают. Его не должно было быть в сухом кирпичном помещении с центральным отоплением. Но он был.

Когда свет вернулся, на моем столе лежал конверт. Старый, пожелтевший, без марки и адреса. Внутри — фотография. Ферма: большой дом, амбар, огород ухоженный. На обороте женский почерк, карандаш, аккуратный: «Добро пожаловать. Здесь хорошо».

Я помню точно — вчера этого конверта не было. Я работала с подшивкой 1908 года, я была бы заметила. Уверена.

Через три часа позвонили из муниципалитета. Отдел культуры, представились. Спросили, как продвигается разборка архива. А потом — голос был мягкий, но с какой-то жесткостью внутри, как сталь под тканью — попросили утилизировать все, что не представляет «очевидной исторической ценности». Подшивки объявлений, уточнили они, к такой ценности не относятся.

Я положила трубку. Смотрю на семнадцать имен в блокноте. На конверт. На фотографию фермы.

Что такое осень? Это камни, под которыми лежат семнадцать ответов на объявления, отправленные из Сельбу в осенние месяцы и так никогда не доставленные адресату.

Или доставленные. Именно адресату.

Морская акустика. Марит занималась этим — записывала голоса китов в Норвежском море. Работа, которая сначала кажется романтичной, потом люди начинают спрашивать: вы, то есть, реально целый день воду слушаете? Да. Целый день. И ночь. Киты издают звуки на частотах, которые человеческое ухо ловит на самом краю. Некоторые вообще ниже — не слышишь, но тело чувствует; вибрирует в ребрах, как небольшое землетрясение внутри.

Ноябрь. Берген.

Город был мокрый. Деревянный. Зажат меж гор и фьорда, и кажется, что дождь здесь идет не триста дней в году, а постоянно, просто иногда делает вид, что прекратился. Местные — они привыкли. Марит нет. Каждый раз, когда вода капала откуда-то из неба, она замечала. Возможно, из-за того, что приехала из другого места. Может, просто потому что замечала всё.

Дом нашла через сайт. Старый, деревянный, в Нордне — подозрительно дешево, если честно. Хозяйка по телефону объяснила (женщина лет пятидесяти, голос спокойный, без особых интонаций): строение стояло пустым два десятилетия, с тех пор как умер дядя Ларс. Никто туда не селился.

— Почему? — спросила Марит.

— Дядя был... своеобразным.

Это было осуждение в норвежской упаковке; Марит это поняла и всё равно въехала.

Внутри — запах дерева и ещё чего-то; кислое, дубленое, старое. Мебель оставалась после Ларса: стулья с обивкой (тяжелые, непомерно удобные, слегка плюшевые), торшер с абажуром из материала, похожего на пергамент, полки с книгами в ручных переплетах. Всё добротно, крепко, вышло из моды лет пятьдесят назад и не собиралось возвращаться.

Работала. Вешала гидрофоны, обрабатывала записи, надевала наушники по вечерам. Киты пели свои песни — низкие, протяжные, похожие на металлические стоны. Между ними прорывалось всякое: треск, когда лёд трещит; гул; однажды даже музыка. Далёкая, как будто из соседней комнаты, которой нет. Рыбацкая шхуна, видимо; на её радио пел голос по-русски: «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами...» Смешно совпало. Берген и в самом деле плакал каждый день.

На третьей неделе она присмотрелась к абажуру. Материал имел структуру — поры. Не похоже на ткань. На кожу. Человеческую кожу, если уж быть откровенной.

Смеялась над собой. Нервы, мало света, слишком много времени в наушниках. Но взяла скальпель (из полевого набора; привычка) и срезала микрообразец с внутренней стороны, где не видно. Отправила в лабораторию в Осло.

Девять дней. После этого пришёл результат.

Человеческая кожа. Homo sapiens. Мужчина, примерно сорок-шестьдесят лет на момент смерти. Выделка профессиональная; не любительская, не полусумасшедшая, а настоящая, мастерская работа.

Марит позвонила хозяйке.

— Ларс работал таксидермистом, — та сказала (после долгой паузы, которая длилась слишком долго). — Чучела для музея в Бергене.

— На мебели кожа от него?

— Какая кожа?

Марит объяснила. Всё объяснила.

Хозяйка приехала через час; лицо белое, как бумага. Они проверили: стулья — та же кожа; переплеты — та же; перчатки в ящике — та же. Ларс ничего не покупал. Делал сам. Срезал, выделывал, обрабатывал, крепил.

Полиция. Эксперты. Они копали во дворе (нашли немного; Ларс был педантичен). Соседи припомнили подробности: он ездил. Часто. На фургоне, старом, ржавом. Возвращался поздно. Иногда мешки тащил из машины — тяжелые, странной формы.

— Мы думали, это для чучел, — вспоминала старая соседка. — Шкуры. Животные.

Кладбища. Ларс навещал кладбища. По GPS-логам из архива страховой компании установили: двенадцать кладбищ в двух сотнях километров от Бергена; дважды в месяц; двадцать лет. Дважды в месяц. Двадцать лет.

Но даже это не объясняло всего. Три образца дали разный результат: два от давно погребённых; один — нет. Один был свежим. Относительно.

Полгода расследования. Потом дело закрыли. Ларс был мёртв; жертвы не идентифицированы; мебель конфискована.

Марит уехала из Бергена. Вернулась к китам. Но в записях глубоководных частот, когда слушает, иногда слышит звук, который туда не относится. Не кит. Не льдина. Не двигатель. Скрип. Как будто человек сидит в кожаном кресле и медленно — очень медленно — раскачивается в нём. На протяжении двадцать лет.

Кот, норвежский лесной (жил в саду того дома), никогда не входил внутрь. Сидел у порога. Иногда скреб когтями дверь. Не чтобы войти. Чтобы предупредить — вот это важно помнить.