Лента контента

В Бергене зимой темнеет в три. Не плавно, не как везде — а резко, будто кто-то рукой накрывает витрину. Только что был сизый дневной свет над Бриггеном, его деревянные дома цвета засохшей крови еще горели по карнизам — и вдруг уже ничего, только желтые окна, черный фьорд и фонари, которые качаются на ветру с моря.

Я это люблю. Странно говорить, но люблю.

Меня зовут Эйнар. Сорок один год, разведен, живу один в квартире на Нюгордсгатен, окна на холм, где зимой ничего не растет, кроме мха и обиды. Работаю в звуковом архиве при университете — реставрирую старые записи. Магнитная пленка, восковые валики, ацетатные диски. Все то, что отслужило век и теперь хрустит на катушках, как осенние листья.

Профессия тихая. Слишком тихая, говорит мой бывший терапевт. Но он не понимает: когда работаешь со звуком, тишины не существует. Пленка всегда что-то говорит — даже пустая, нерезанная, выдыхает свой ровный белый шум, как спящий человек.

Кофе пью без молока, с коричневым сахаром — два кусочка. Раньше пил с молоком, но молоко прокисает в холодильнике подвала, а ходить наверх лень. Сэндвичи беру в кафешке на углу Маркен — у Бьорна. Бьорн делает их с лососем, укропом и каким-то странным белым соусом, рецепт которого он мне не скажет даже под угрозой расстрела. Я их ем за столом, на котором лежат катушки с записями людей, которых давно нет. Профессиональная деформация: я привык, что мертвые говорят громче живых.

Подвал у нас на Сюдснесплассен, в здании бывшей радиостанции. Низкие потолки, флуоресцентные лампы, которые гудят на сорока герцах — я этот гул слышу даже во сне. Стеллажи до потолка. Коробки, коробки, коробки. На каждой — номер, дата, штамп. Запах ацетата, пыли и — да, чего-то еще. Чего-то, что въелось в стены за полвека и не уйдет, даже если стены снести.

В среду мне привезли коробку из старого полицейского архива. Семь катушек, маркировка от ноября семидесятого. Сверху ярлык: «Исдален, материалы по делу №…» — номер замазан, не разобрать. Я знал, какое это дело. Тут все знают.

Женщина в долине Исдален. Ее нашли среди камней, обгоревшую, без лица. Без документов. Без имени. С двенадцатью таблетками снотворного в желудке и часами, остановившимися в неизвестный момент. Говорила на семи языках. Носила парики. Записывалась в отелях под разными фамилиями — Женевьева, Клаудия, Алексия — все вымышленные. Полиция полвека ищет, кто она. Не нашла.

Я не люблю это дело. Я его боюсь. И не потому, что страшно — а потому, что оно как незакрытая дверь в коридоре: вроде ничего, но сквозит.

Коробку я отложил на пятницу. В пятницу никто в подвал не спустится — все уезжают на хюгге, в свои хижины у воды. Можно работать без оглядки.

Катушки оказались в плохом состоянии. Пленка хрустит, оксидный слой осыпается. Я аккуратно протер головки, выставил скорость девятнадцать сантиметров в секунду и поставил первую.

Тишина. Потом голос — мужской, норвежский, протокольный. Дата, время, имена офицеров. Шуршание бумаг. Кто-то кашлянул. Кто-то сказал по-английски: «She had no fingerprints. They were sanded off». Стоп. Дальше — снова норвежский, монотонный, как чтение Библии в воскресной школе.

Вторая катушка — то же самое. Допрос горничной из отеля «Розенкранц». Третья — техническая запись с осмотра места. Четвертая, пятая — переговоры с Интерполом, плохое качество, помехи.

Шестую я слушать не стал.

Не спрашивайте почему. Я не суеверный. Я ученый — насколько может быть ученым человек, копающийся в ушах у мертвых. Но шестая катушка была тяжелее остальных. Физически тяжелее. Я взвесил ее на ладони — и положил обратно в коробку. Сказал себе: завтра. Сегодня устал.

Седьмая включилась сама.

Я это понял не сразу. Я работал с другой пленкой — нейтральной, ни к чему не относящейся, заказ от музыкального факультета. И вдруг услышал в наушниках женский голос. Тихий. Низкий. Поет.

Я снял наушники. Голос не прекратился — он шел из колонок монитора. На катушечнике крутилась седьмая бобина. Я ее не ставил. Я к ней не прикасался.

Женщина пела по-русски. Я русский почти не знаю — учил в школе три года, забыл все, кроме «спасибо» и «пожалуйста». Но эти строки я узнал. Их полстраны знает.

«Я смотрел в эти лица, и не мог им простить
Того, что у них нет тебя, и они могут жить…»

Наутилус Помпилиус. Я ставил эту пластинку в восемьдесят девятом, когда учился по обмену в Ленинграде. Я ее любил. Я ее ненавидел. Я ее похоронил вместе с той девушкой, которую звали Лена и которая исчезла из моей жизни как туман с фьорда — без следа, без объяснений, без последнего слова.

Катушка крутилась. Голос пел дальше:

«Я хочу быть с тобой
Я хочу быть с тобой
Я так хочу быть с тобой…»

Лампа на потолке мигнула. Один раз. Лениво, как глаз спросонья.

Я подошел к катушечнику. Снял пленку с правой бобины — она была пуста. То есть катушка крутилась, головки работали — а пленки на ней не было. Звук шел из ниоткуда.

Или из всего сразу.

Я выключил питание. Голос продолжал петь — теперь уже не из колонок, а откуда-то из-за стеллажей, со стороны коробок с записями шестидесятых. Слабее. Будто удаляется. Будто зовет за собой.

Я должен был уйти. Я мужчина сорока одного года, я разведен, я не верю в потустороннее, у меня высшее образование и кардиостимулятор после инфаркта в тридцать восемь. Я не должен был идти на голос.

Я пошел.

За последним стеллажом — глухая стена. Бетон, серый, в потеках. И на бетоне — пятно. Темное, неровное, размером с человека. Я работаю в этом подвале одиннадцать лет. Этого пятна тут не было.

Голос смолк.

В тишине я услышал — отчетливо, в полуметре от уха — женский шепот по-английски: «Don't look for me».

Я обернулся. Никого. Лампа гудела на своих сорока герцах. Катушечник стоял мертвый. На столе остывал кофе.

Домой я шел пешком. Через Маркен, через Брюгген, через мост. Фонари качались. Снег пошел — мокрый, бергенский, который не лежит, а сразу тает на плечах. На углу Нюгордсгатен меня обогнала женщина в темном пальто. Я не видел ее лица — только затылок, темные волосы, парик; челка ровная, как нарисованная. Она шла быстро. Свернула в подъезд напротив моего дома. В подъезд, в котором, я знал точно, уже три года никто не живет — дом расселен, ждет сноса.

Я постоял. Закурил — впервые за восемь лет. Сигарета была горькая, отсыревшая, дрянь. Впрочем, любая сигарета — дрянь, я и тогда это знал, и сейчас.

Дома я выпил. Налил аквавит — тминный, теплый от батареи. Сел у окна. Включил ноутбук. Полез в сеть — искать тот альбом, ту песню. Хотел убедиться, что мне не послышалось.

Песня была. Альбом «Разлука», восемьдесят шестой год. Все слова — те самые. Никаких изменений.

Но в комментариях под клипом я увидел один — на русском, переведенном гугл-транслейтом на норвежский. Кто-то писал: «Эту песню крутила моя бабушка осенью семьдесят первого, когда уехала в Норвегию и не вернулась. Если кто-то знает, что с ней — напишите».

Комментарий был оставлен неделю назад.

Я закрыл ноутбук. Подошел к окну.

В подъезде напротив, на третьем этаже, в окне расселенной квартиры — горел свет. Желтый, ровный, домашний. И в окне стояла женщина. Без лица — только силуэт, челка, темное пальто.

Она подняла руку.

И помахала мне.

Как знакомому.

Катушку номер шесть я так и не послушал. Она лежит у меня в подвале, в коробке, на третьей полке слева. Иногда, когда я работаю поздно, мне кажется, что она тихо гудит. Не звук — вибрация. Будто кто-то внутри пленки дышит и ждет, когда я наконец нажму кнопку.

Я не нажму.

Но завтра пятница. И, возможно, она нажмет сама.

Берген — город, в котором всегда либо идет дождь, либо собирается пойти. Семь холмов, восемь дождей в неделю, как шутят местные. Из старого порта Брюгген тянет соленым деревом — те красные деревянные склады стоят с четырнадцатого века, и им все равно, что ты о них думаешь. Они переживут тебя. Они пережили всех.

Хенрик работал на фуникулере Флейбанен. Том самом, который тащит туристов на гору Флейен — четыреста двадцать метров над городом, откуда виден весь Берген, как макет в музее.

Тридцать один год.

Вверх — вниз. Вверх — вниз.

Хенрик вел журнал. Это было личное, никто не требовал. Он считал пассажиров. Сколько вверх, сколько вниз. По дням, по неделям, по сезонам. У него была система — толстая тетрадь в клетку, шариковая ручка с синими чернилами (он не любил гелевые, они «ленятся»). Аккуратные столбики цифр.

И в этих столбиках была странность.

Не каждый день. Не каждый месяц. Но в среднем — за тридцать один год — наверх поднималось чуть больше людей, чем спускалось. Совсем чуть-чуть. Один-два человека в год. На большой поток в миллион пассажиров — статистическая погрешность. Никто бы не заметил.

Хенрик заметил.

Он пытался списать на ошибки счета. На тех, кто поднимается пешком и спускается на фуникулере, или наоборот. Но он считал в обе стороны, и у него было правило: если человек спустился пешком — он его в журнале не отмечал. Только тех, кто на фуникулере.

И все равно — каждый год минимум один человек, за тридцать один год — около сорока человек, поднимались наверх и не спускались.

Гора Флейен не такая большая. С нее нельзя «не вернуться». Тропы все ведут вниз, в Берген, или к озеру Скомакердикет, или дальше, к плато. Но всегда вниз. Кто-то ведь должен был ехать обратно. Хотя бы кто-то.

Дом Хенрика стоял на улочке Маркен — узкой, мощеной, с деревянными домиками восемнадцатого века. Ужин — рыбный суп с креветками из той маленькой кухни на углу, где старая Сольвейг готовила по бабушкиному рецепту. Вечер — кресло, окно на залив, пластинка.

Он любил Наутилус. Учил русский, потому что отец работал в торговом флоте и водил суда в Архангельск; от отца остались пластинки.

«С причала рыбачил апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель — погибших людей»

Хенрик слушал. И думал: погибших. С горы.

В марте, перед самой пенсией, он решился. Поднялся пешком — впервые за тридцать один год не на фуникулере. Пошел по тропе к Скомакердикету. Свернул на восток, в чащу. Там местные не ходят — там болото, мхи, корявые сосны.

Он шел по лесу часа два. Знал, что ищет — сам не знал что. Просто шел.

И нашел.

Старый каменный фундамент. Бывшая хижина. От нее остались только нижние ряды камней, заросшие мхом. И — рядом — пятна. Не ягодные пятна. Жирные. Черные. Земля странного цвета. Неестественного. Как будто что-то здесь происходило. Долго.

Хенрик присел. Кошка — серая, дикая, лесная — сидела на одном из камней и смотрела на него спокойно, как будто она здесь главная.

Он поднял с земли что-то блестящее. Пуговица. Современная. Пластиковая, с логотипом туристической фирмы, которая работает в Бергене лет пятнадцать. Не древняя.

Хенрик встал. Посмотрел вокруг. Лес как лес. Сосны, мох, лишайник. Только тишина была какая-то слишком плотная. Без птиц. Без ветра. Без воды.

Он вернулся в город. Спустился на фуникулере. Пассажиров было много — туристы из круизного лайнера. Хенрик считал их машинально. Вверх поднялось двести двенадцать человек за смену. Вниз спустилось двести одиннадцать.

Один не вернулся.

Хенрик сложил журнал. Положил в шкафчик. Запер. Ключ выкинул в залив с пирса Брюггена — тот самый, где сушили рыбу в шестнадцатом веке.

На следующий день ушел на пенсию. Полицию не вызвал. Сказал жене, что пора в Тронхейм, к сестре.

А в полицейских сводках Бергена и сейчас иногда мелькают пропавшие туристы. Не часто. Один-два в год. Полиция списывает на горы — горы у нас опасные.

На Флейен по-прежнему работает фуникулер. Туристы поднимаются. Спускаются. Считать их теперь некому. Никто не считает.

3 ноября

Пишу, потому что не знаю, кому рассказать.

Лив Хауген — вот как я представляюсь людям, когда они спрашивают. Шестьдесят один год. Тридцать лет я сидела в архиве газеты «Selbu-Posten», и не просто сидела, конечно — работала, разбиралась с подшивками, микрофишами, всем этим, знаете, архивным барахлом. Газета закрывается в декабре. Последний номер перед Рождеством. Сто сорок лет — представляете? — и вот конец. Моя работа: разобрать все это добро, решить, что музей получит, что выбросить, что... я честно не знаю, что с этим делать.

Началось все с подшивки за 1907 год. Просто так.

6 ноября

Нашла странное объявление. Раздел «Знакомства и переписка» — типичная затея начала века, вы представляете? Одинокие фермеры невест ищут, вдовы рабочих ищут. Обычный шум.

Но одно выделяется. Крупная рамка, шрифт витиеватый: «Состоятельная вдова, владелица хозяйства, ищет порядочного мужчину для серьезных намерений. Писать с указанием имущественного положения». Абонентский ящик в Тронхейме.

А вот что странного — оно повторяется. С марта по ноябрь. Восемь раз подряд, слово в слово.

10 ноября

Проверила подшивки соседних лет. Похожие объявления есть в 1905, 1906, 1908. Не совсем одинаковые, но по одной формуле: вдова, хозяйство, серьезные намерения, укажите имущество. Абонентские ящики в разных городах. Тронхейм, Берген, Кристиания.

Что-то щелкнуло во мне. Любопытство ли, профессиональная привычка, или просто тридцать лет в архиве — когда начинаешь видеть связи везде, даже где их нет, — но я решила посмотреть местную хронику за те же годы.

Осень — это ветер, играющий рваными листьями. Строчка из русской песни. Слышала я ее в Петербурге восемь лет назад, на конференции архивистов. Бородатый мужик пел на сцене, гитара, зал молчал. «Что такое осень — это камни, это ветер, это холод.» Помню точно, каждое слово. Пишу об этом сейчас, потому что пытаюсь оттянуть момент. Потому что дальше начинается то, отчего я с тех пор не могу спокойно работать в этой части архива. Потому что воздух в здании изменил вкус.

14 ноября

Хроника. Заметки о пропавших.

Темнота.

Мужчины — фермеры с хуторов вокруг города. Выехали по делам, к знакомым, по приглашению. Никто из них не вернулся.

1906: Ханс Педерсен, сорок семь лет, хутор Мюрдал. Октябрь. Сказал соседям, едет в соседнюю коммуну к знакомой. Исчез.

Эйнар Бергсет. Хутор Стурвик. 1907 год. Продал корову, сказал, что устраивается. Декабрь. Ни одного следа.

Торстейн Ли. Неррегорд. Сентябрь 1908. Сорок четыре года. Та же история, как копия.

Все одинокие. Все с землей в собственности. Все пропали осенью, видите ли.

Я начала считать даты. Объявления публикуются весной в газете. Мужчины исчезают осенью. Никогда — зимой. Зимой в Сельбу и окрестностях снегом дороги заносит по пояс, каждое движение заметно, каждый след читается неделями. Зимой не скроешься, как бы ты ни старался.

Кто-то был умен. Очень умен. Кто-то знал ритм этого края так, как фермер знает ритм сева и жатвы, плуга и серпа.

20 ноября

Семнадцать имен. Семнадцать мужчин за четыре года, ответивших на объявление про вдову с хозяйством, и все они уехали, все исчезли, и никто из них не вернулся домой, никогда, ни разу. В полицейских отчетах — если их так вообще можно назвать — одна и та же пометка, одна и та же лень в решении: «Предположительно эмигрировал в Америку». Удобно, верно? Полстраны тогда за океан уходила, и никто особо не расспрашивал.

Но я проверила пароходные реестры. Листал часы в онлайн-базах, списки пассажиров из Тронхейма, Бергена, Кристиании. Ни одного из семнадцати.

Они не уехали.

24 ноября

Обнаружила, что в подшивке за 1909 год вырезаны две страницы. Аккуратно — лезвием, по самому корешку. Это сделал не случайный читатель, не вандал, разбивающий стекло. Это сделал кто-то, кто знал, что именно нужно найти и уничтожить.

Проверила другие годы. 1910 — тоже вырезаны. Три страницы на этот раз. Раздел хроники, как мне кажется, хотя точно не скажу.

26 ноября

Сегодня в архиве погас свет. Я сидела в темноте — минут десять, может быть, пока автоматика не перезапустила генератор. Здание старое, возраст у него, такое иногда случается. Но в темноте я почувствовала запах. Земляной, тяжелый, сырой, как в конце осени, когда плугом пласт переворачивают. Его не должно было быть в сухом кирпичном помещении с центральным отоплением. Но он был.

Когда свет вернулся, на моем столе лежал конверт. Старый, пожелтевший, без марки и адреса. Внутри — фотография. Ферма: большой дом, амбар, огород ухоженный. На обороте женский почерк, карандаш, аккуратный: «Добро пожаловать. Здесь хорошо».

Я помню точно — вчера этого конверта не было. Я работала с подшивкой 1908 года, я была бы заметила. Уверена.

Через три часа позвонили из муниципалитета. Отдел культуры, представились. Спросили, как продвигается разборка архива. А потом — голос был мягкий, но с какой-то жесткостью внутри, как сталь под тканью — попросили утилизировать все, что не представляет «очевидной исторической ценности». Подшивки объявлений, уточнили они, к такой ценности не относятся.

Я положила трубку. Смотрю на семнадцать имен в блокноте. На конверт. На фотографию фермы.

Что такое осень? Это камни, под которыми лежат семнадцать ответов на объявления, отправленные из Сельбу в осенние месяцы и так никогда не доставленные адресату.

Или доставленные. Именно адресату.

Морская акустика. Марит занималась этим — записывала голоса китов в Норвежском море. Работа, которая сначала кажется романтичной, потом люди начинают спрашивать: вы, то есть, реально целый день воду слушаете? Да. Целый день. И ночь. Киты издают звуки на частотах, которые человеческое ухо ловит на самом краю. Некоторые вообще ниже — не слышишь, но тело чувствует; вибрирует в ребрах, как небольшое землетрясение внутри.

Ноябрь. Берген.

Город был мокрый. Деревянный. Зажат меж гор и фьорда, и кажется, что дождь здесь идет не триста дней в году, а постоянно, просто иногда делает вид, что прекратился. Местные — они привыкли. Марит нет. Каждый раз, когда вода капала откуда-то из неба, она замечала. Возможно, из-за того, что приехала из другого места. Может, просто потому что замечала всё.

Дом нашла через сайт. Старый, деревянный, в Нордне — подозрительно дешево, если честно. Хозяйка по телефону объяснила (женщина лет пятидесяти, голос спокойный, без особых интонаций): строение стояло пустым два десятилетия, с тех пор как умер дядя Ларс. Никто туда не селился.

— Почему? — спросила Марит.

— Дядя был... своеобразным.

Это было осуждение в норвежской упаковке; Марит это поняла и всё равно въехала.

Внутри — запах дерева и ещё чего-то; кислое, дубленое, старое. Мебель оставалась после Ларса: стулья с обивкой (тяжелые, непомерно удобные, слегка плюшевые), торшер с абажуром из материала, похожего на пергамент, полки с книгами в ручных переплетах. Всё добротно, крепко, вышло из моды лет пятьдесят назад и не собиралось возвращаться.

Работала. Вешала гидрофоны, обрабатывала записи, надевала наушники по вечерам. Киты пели свои песни — низкие, протяжные, похожие на металлические стоны. Между ними прорывалось всякое: треск, когда лёд трещит; гул; однажды даже музыка. Далёкая, как будто из соседней комнаты, которой нет. Рыбацкая шхуна, видимо; на её радио пел голос по-русски: «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами...» Смешно совпало. Берген и в самом деле плакал каждый день.

На третьей неделе она присмотрелась к абажуру. Материал имел структуру — поры. Не похоже на ткань. На кожу. Человеческую кожу, если уж быть откровенной.

Смеялась над собой. Нервы, мало света, слишком много времени в наушниках. Но взяла скальпель (из полевого набора; привычка) и срезала микрообразец с внутренней стороны, где не видно. Отправила в лабораторию в Осло.

Девять дней. После этого пришёл результат.

Человеческая кожа. Homo sapiens. Мужчина, примерно сорок-шестьдесят лет на момент смерти. Выделка профессиональная; не любительская, не полусумасшедшая, а настоящая, мастерская работа.

Марит позвонила хозяйке.

— Ларс работал таксидермистом, — та сказала (после долгой паузы, которая длилась слишком долго). — Чучела для музея в Бергене.

— На мебели кожа от него?

— Какая кожа?

Марит объяснила. Всё объяснила.

Хозяйка приехала через час; лицо белое, как бумага. Они проверили: стулья — та же кожа; переплеты — та же; перчатки в ящике — та же. Ларс ничего не покупал. Делал сам. Срезал, выделывал, обрабатывал, крепил.

Полиция. Эксперты. Они копали во дворе (нашли немного; Ларс был педантичен). Соседи припомнили подробности: он ездил. Часто. На фургоне, старом, ржавом. Возвращался поздно. Иногда мешки тащил из машины — тяжелые, странной формы.

— Мы думали, это для чучел, — вспоминала старая соседка. — Шкуры. Животные.

Кладбища. Ларс навещал кладбища. По GPS-логам из архива страховой компании установили: двенадцать кладбищ в двух сотнях километров от Бергена; дважды в месяц; двадцать лет. Дважды в месяц. Двадцать лет.

Но даже это не объясняло всего. Три образца дали разный результат: два от давно погребённых; один — нет. Один был свежим. Относительно.

Полгода расследования. Потом дело закрыли. Ларс был мёртв; жертвы не идентифицированы; мебель конфискована.

Марит уехала из Бергена. Вернулась к китам. Но в записях глубоководных частот, когда слушает, иногда слышит звук, который туда не относится. Не кит. Не льдина. Не двигатель. Скрип. Как будто человек сидит в кожаном кресле и медленно — очень медленно — раскачивается в нём. На протяжении двадцать лет.

Кот, норвежский лесной (жил в саду того дома), никогда не входил внутрь. Сидел у порога. Иногда скреб когтями дверь. Не чтобы войти. Чтобы предупредить — вот это важно помнить.