Лента контента

Гасконец — это человек, который, едва добившись чего хотел, тотчас начинает скучать.

Д'Артаньян был гасконец до мозга костей. А потому, едва нашив на рукав галуны лейтенанта королевских мушкетеров — те самые галуны, ради которых пролил, страшно вымолвить, сколько чужой и сколько собственной крови, — он уселся у окна, поглядел на серый парижский дождь и затосковал.

— Планше! — крикнул он.

Планше явился. Он уже изрядно округлился на лейтенантских хлебах и теперь напоминал не столько слугу, сколько добропорядочного булочника, по ошибке нацепившего шпагу.

— Перо. Бумагу. Три письма. Нет, четыре — себе тоже напишу, для ровного счета.

— Кому письма, сударь?

— Друзьям, Планше. У человека, который скучает, остается одно лекарство — собрать вокруг себя тех, с кем он когда-то не успевал соскучиться.

И письма полетели: одно — в Пикардию, в имение господина дю Валлона; другое — в некий монастырь, настоятелю коего было велено передать его преподобию отцу д'Эрбле; третье — на юг, в Руссильон, где, как поговаривали, осел под чужим почти именем некий молчаливый дворянин.

Через две недели в кабачке «Сосновая шишка» сдвинули три стола.

Первым прибыл Портос.

Он не вошел — он вплыл, заполнив дверной проем целиком, так что свет с улицы померк. Камзол на нем сверкал золотым шитьем, перевязь — тоже, но при ближайшем рассмотрении д'Артаньян с нежностью отметил, что шитье на спине, как и встарь, заметно скромнее, чем спереди.

— Друг мой! — загремел Портос, и стекла дрогнули. — Я ехал бы быстрее, да проклятая подагра. И жена. Госпожа дю Валлон, изволите видеть, считает каждое су. Каждое! «Зачем вам, душенька, четвертая лошадь?» Четвертая лошадь! Спрашивается — как порядочному человеку без четвертой лошади?

— Решительно никак, — серьезно подтвердил д'Артаньян.

Вторым, неслышно, бочком, возник Арамис.

Сутана. Опущенные долу очи. Сложенные на животе руки. Само смирение — если б не выглядывал из рукава краешек надушенного письма, запечатанного, готов был поклясться д'Артаньян, отнюдь не монастырской печатью.

— Я ныне человек духовный, — кротко сообщил Арамис, присаживаясь. — Мирская суета мне чужда. Я заглянул на час — единственно из любви к ближнему.

— И к дальней, — ввернул Портос, кивая на рукав.

— Это, — холодно отвечал Арамис, — переписка богословского содержания.

— Видывал я такое богословие, — вздохнул Портос. — От него родятся крестники.

Последним, когда уже отчаялись, вошел Атос.

Он почти не переменился — разве что серебра в висках прибавилось да в лице еще прибыло того спокойного, ровного света, какой бывает у людей, которые однажды заглянули на самое дно и с тех пор уже ничего не боятся. Он обвел всех взглядом, и углы губ его чуть дрогнули — что у Атоса означало бурную радость.

— Вы постарели, д'Артаньян, — сказал он, садясь.

— А вы — нет, граф. Это даже невежливо.

И тут все пошло разом, через голову, как в прежние дни: и хохот Портоса, и тонкие колкости Арамиса, и сухие, меткие слова Атоса, и гасконская трескотня д'Артаньяна. Спорили о войне, о короле, о женщинах, о цене на сукно. Дважды Портос с Арамисом едва не схватились за эфесы — раз из-за того, чья родословная древнее, другой раз вовсе без причины, по старой памяти, — и оба раза Атос одним движением брови водворял мир.

— Господа, — сказал он наконец, и все притихли, ибо Атос говорил редко. — Нас по-прежнему четверо. Время не сумело отнять у нас то, чего не сумел отнять и кардинал. Стало быть, оно бессильно.

Он поднялся. Поднялись и они.

— Один за всех, — негромко произнес Атос.

— И все за одного! — рявкнули трое так, что хозяин за стойкой выронил салфетку, а кошка, дремавшая на бочонке, кубарем слетела под лавку.

Дождь за окном все шел. Но в «Сосновой шишке» — в этот вечер, по крайней мере — никто уже не скучал.

А скучать, между нами, д'Артаньян так больше и не выучился. Оно, пожалуй, и к лучшему: со скуки люди женятся, постригаются в монахи либо садятся писать мемуары — и неизвестно еще, что из трех хуже.

Шесть месяцев прошло с тех пор, как лейтенант д'Артаньян получил свой патент. Шесть месяцев — срок достаточный, чтобы герой забыл о подвигах, а подвиги — о герое. Но Париж, как известно, не умеет забывать; он лишь делает вид, что забыл, — до тех пор, пока ему не станет скучно.

Был вторник. Или среда — д'Артаньян никогда не утруждал себя уточнением дней недели, полагая, что день, в который тебя не убили, уже достаточно хорош, чтобы не требовать имени. Он сидел в своей новой квартире на улице Старых Голубятен — квартире, которую мог себе позволить благодаря жалованью лейтенанта, а точнее, благодаря тому обстоятельству, что прежний жилец скончался от апоплексического удара и хозяйка в суеверном ужасе сбавила цену вдвое.

Квартира состояла из двух комнат. В первой — стол, на котором лежала шпага. Во второй — кровать, на которой лежал д'Артаньян. Между этими двумя предметами — шпагой и кроватью — и протекала его нынешняя жизнь.

Планше — верный Планше, который за эти полгода научился варить суп, не поджигая кухню, — вошёл без стука.

— Сударь, внизу человек.
— Какой человек?
— Странный человек, сударь.
— Все люди странные, Планше. Уточни.
— В чёрном плаще, сударь. С капюшоном. Лица не видно. Говорит, что должен передать вам письмо лично в руки.

Д'Артаньян сел на кровати. В чёрном плаще. С капюшоном. Полгода назад он бы схватился за шпагу. Теперь — просто сел.

— Впусти.

Человек вошёл. Плащ действительно был чёрный — не тот франтоватский чёрный, какой носят при дворе, а чёрный дорожный, потрёпанный, с глиняными брызгами по подолу. Капюшон он откинул сам, не дожидаясь просьбы. Лицо: узкое, бледное, с тонким шрамом от правого виска к подбородку — шрам старый, давно побелевший.

— Лейтенант д'Артаньян?
— Он самый.

Незнакомец протянул письмо — сложенное вчетверо, без печати, без адреса. Просто бумага.

Д'Артаньян развернул.

Почерк он узнал сразу. Атос. Крупный, чёткий, с характерным нажимом на согласных — почерк человека, который пишет так же, как живёт: не торопясь и не сомневаясь.

«Дорогой д'Артаньян.

Если вы читаете это письмо, значит, человек, которому я его доверил, выполнил свою часть. Выполните свою: приезжайте немедленно в Блуа. Не берите мушкетёров, не предупреждайте де Тревиля, не пишите Арамису. Приезжайте один.

P.S. Я не в опасности. Но кое-кто — в опасности, о которой ещё не знает, а это хуже.

Атос.»

Д'Артаньян перечитал дважды. Потом — трижды. Он знал Атоса; он знал, что Атос не станет звать без причины, как не станет стрелять без цели. «Не берите мушкетёров» — значит, дело тайное. «Не пишите Арамису» — значит, дело связано с кем-то, кого Арамис знает. Или с кем-то, кого Арамис — и это было бы хуже — скрывает.

— Когда вам дали это письмо? — спросил он человека в плаще.
— Три дня назад, сударь.
— Где?
— В Блуа, в гостинице «Золотая лилия». Граф де Ла Фер передал лично.

Граф де Ла Фер. Даже здесь, даже в спешке — Атос оставался Атосом: титул, осанка, имя, за которым — другое имя, а за тем — ещё одно, и так далее, как в зеркальной галерее Лувра.

Д'Артаньян встал. Подошёл к столу. Взял шпагу. Ту самую — с потёртой рукоятью, с зазубриной у гарды, оставленной клинком одного из гвардейцев кардинала в памятную стычку у монастыря Дешо. Шпага была тёплой — от солнца, падавшего из окна. Или от привычки.

— Планше!
— Сударь?
— Седлай лошадей. Мы едем в Блуа.
— Когда, сударь?
— Сейчас.

Планше, к его чести, не задал ни одного лишнего вопроса. Он научился этому за год службы — а может, знал с рождения; некоторые слуги рождаются с пониманием того, что хозяину не нужны вопросы, а нужны лошади.

Через час они выехали из Парижа через ворота Сен-Жак. День был серый, безветренный; дорога — пустая; небо — плоское, как крышка над миром. Д'Артаньян ехал молча. Он думал.

Атос удалился в своё поместье, Портос женился на прокурорше, Арамис принял монашеский сан — или сделал вид, что принял, что с Арамисом было, в сущности, одно и то же. Четвёрка рассыпалась, как карточный домик после того, как кто-то открыл окно. И вот теперь — письмо. Тайное. Срочное. Без объяснений.

Зачем?

Вопрос преследовал его до самого Орлеана. В Орлеане он остановился на ночь, съел кусок пирога с олениной — скверного, но горячего — и заснул, положив шпагу рядом, как другие кладут молитвенник.

Утром продолжил путь.

На подъезде к Блуа, у моста через Луару, его остановил человек верхом. Не солдат, не разбойник — просто человек на усталой лошади, в дорожной одежде, с лицом, которое д'Артаньян не сразу... нет, сразу. Он узнал его сразу. Только не поверил.

— Портос?!
— Д'Артаньян!

Портос. Здесь. На мосту. Тот самый Портос — только в новом камзоле (золотое шитьё, явно от хорошего портного) и с новым перстнем (рубин, массивный, как сам Портос).

— Атос написал и вам? — спросил д'Артаньян.

— Написал. «Приезжайте один, не берите слуг, не говорите Арамису». Я взял Мушкетона. Мушкетон — не слуга, а необходимость. Как воздух.

Д'Артаньян усмехнулся. Значит — обоим. «Не пишите Арамису», «не говорите Арамису». Дело касалось Арамиса. Или — исходило от Арамиса. Или — было направлено против Арамиса. Третий вариант нравился ему меньше всего.

— Едем, — сказал д'Артаньян.
— Едем, — согласился Портос.

Они поехали рядом, стремя к стремени, как в старые времена. Луара блестела под мартовским солнцем — холодным, но ярким. Мост кончился. Дорога началась. Впереди — Блуа, Атос и что-то, о чём они пока не знали, но уже чувствовали: тот особый зуд в кончиках пальцев, который у мушкетёров заменяет предчувствие.

Нет. Не предчувствие.

Предвкушение.