Лента контента

За плетнем, где репейник колкий,
где гусиный белеет пух,
старой бабкиной свечкой тонкой
догорает береза вслух.

Догорает — листом, не пламенем,
не свечой, а сквозным огнем,
и стоит она тихим памятником
над покинутым пустырем.

Я пришел. Постоял. Поклонился.
Края шапки коснулся рукой.
Где ты, дед мой, что в ней молился
и пугал воробьев клюкой?

Где ты, бабка, чьи теплые ладони
пахли хлебом, дровами, золой?
Где вы, горницы, окна, иконы,
и под лавкою кот рябой?

*

Никого. Лишь синица свистнула,
да пугливо метнулся плот
облаков — и в пруду расплыснулась
та же осень, что и в тот год,

когда я уезжал — в город каменный,
в шум трамвайный, в чужой ночлег,
оставляя за пыльной заставою
и плетень, и березы снег.

Город выпил меня — до донышка.
Город ввел меня — до угла.
А родная моя сторонушка
без меня — росла, отцвела.

*

Ладно. Сяду на бугорочек.
Достану кисет — да и закурю.
Над пустырем, над цветочком одиноким
выпущу синюю полосу.

Пусть она пойдет — за рекою,
по-над лугом, в туман, в овраг,
к деду — за мокрой травою,
к бабке — на дальний шлях.

Пусть им скажет: жив-здоров, не пьяница,
то есть пьяница, но не злой,
и о вас, родимые, печалится,
и приехал — да опоздал.

*

Эй, береза, моя ты белая,
моя горькая, моя седая,
ты прости — что душа сгорелая,
ты прости — что чужой приехал,

что вернулся — не тем мальчишкою,
не с гармошкою, не с весной,
а с потертой своей котомкою
да с протертой своей строкой.

Я еще постою. Помолчу с тобой.
До заката. До первых звезд.
А потом — попрощаюсь, родимая,
и уйду — на последний поезд.

Полевая дорога. Колея.
Пыль — и та стала нынче чужою.
Я иду. Здесь земля — вся моя,
хоть давно уже стала — ничьею.

Три избы, покосившийся тын.
Петух крикнул — и смолк, как обрезал.
Тишина. Перепрелый овин.
Запах детства — полынный, железный.

Я уехал — давно ли? Сто лет.
Или месяц. Да кто его мерил.
Только поле не знает примет
человечьих потерь и поверий.

А берёза стоит у межи.
Та же самая. Белая. Та же.
Только косы — короче, гляди.
И кора чуть грубей. Чуть поглаже

стала тропка к колодцу. Вода
ледяная, как прежде, до ломоты.
Пил — и зубы свело. Ерунда.
Мне бы этой воды — без заботы —

пить и пить. Как мальчишкой. Давно.
Когда мать выходила на крыльце
и звала: «Серёжа!» — а темно
уж было. И звёзды в кольце

над деревней стояли. Теперь — никого.
Мать не выйдет. Калитка на проволоке.
Огород зарос — лопухи. Зато
рябина! — горит у околицы.

Алым жаром горит — нестерпимо.
Как прощание. Как укор.
Я стою — и земля подо мною — любима.
И крапива. И старый забор.

Это — дом. Даже если — пустой.
Даже если давно в нём ни звука.
Половица скрипнёт под ногой.
Пахнет хлебом. И сеном. И луком.

Нет. Не пахнет. Привиделось, видно.
Занавеска мертва и бела.
Но рябина — горит. Очевидно,
что дорога — домой — привела.

Я вернулся. К чему — и не знаю.
Но стою. На крыльце. И дышу.
И полынь растираю, вдыхаю.
И — ни слова. Молчу. И — грешу

тем, что помню.