Лента контента

Над прудом качается ива,
качается, словно во сне,
и месяц рогами пугливо
крадется к моей стороне.

А я загрустил, как когда-то,
когда уходил со двора,
и мать целовала помято,
и плакала ночь до утра.

Стоит, серебрится осока,
шуршит над водой камыша,
и где-то поет одиноко
гармошка — и стынет душа.

Я знаю — не сбудется, поздно,
не выпрямить этих годов.
Луна по воде, как извозчик,
проехала — и в никуда.

Эх, конь мой ты пегий, гнедой,
куда мы с тобою пойдем?
В село, где над крышей березовой
синий стелется дым?

Там бабка прядет у окошка,
там кот на печи задремал,
там пес по овражной дорожке
давно меня ждать перестал.

А я-то все помню, я знаю,
какая там горечь полей,
какая стоит, разливная,
тоска по родимой золе.

И как у плетня под рябиной
жует молоко лебеда,
и как над избою старинной
плывут, не спеша, провода.

Над прудом качается ива,
а я ей шепчу — погоди,
еще постою торопливо
и снова — куда-то — иди.

И снова — куда-то — броди,
и снова — куда-то — лети.
Над прудом качается ива.
А мне и не жаль уходить.

Погаснет последняя зорька,
и в поле, где стелется рожь,
уляжется сонная горка,
и ты по тропинке пойдешь.

И кто-то — не я, а похожий —
оглянется, чуть погодя.
И месяц подкрадется, божий,
рогами по краю плетня.

За плетнем, где репейник колкий,
где гусиный белеет пух,
старой бабкиной свечкой тонкой
догорает береза вслух.

Догорает — листом, не пламенем,
не свечой, а сквозным огнем,
и стоит она тихим памятником
над покинутым пустырем.

Я пришел. Постоял. Поклонился.
Края шапки коснулся рукой.
Где ты, дед мой, что в ней молился
и пугал воробьев клюкой?

Где ты, бабка, чьи теплые ладони
пахли хлебом, дровами, золой?
Где вы, горницы, окна, иконы,
и под лавкою кот рябой?

*

Никого. Лишь синица свистнула,
да пугливо метнулся плот
облаков — и в пруду расплыснулась
та же осень, что и в тот год,

когда я уезжал — в город каменный,
в шум трамвайный, в чужой ночлег,
оставляя за пыльной заставою
и плетень, и березы снег.

Город выпил меня — до донышка.
Город ввел меня — до угла.
А родная моя сторонушка
без меня — росла, отцвела.

*

Ладно. Сяду на бугорочек.
Достану кисет — да и закурю.
Над пустырем, над цветочком одиноким
выпущу синюю полосу.

Пусть она пойдет — за рекою,
по-над лугом, в туман, в овраг,
к деду — за мокрой травою,
к бабке — на дальний шлях.

Пусть им скажет: жив-здоров, не пьяница,
то есть пьяница, но не злой,
и о вас, родимые, печалится,
и приехал — да опоздал.

*

Эй, береза, моя ты белая,
моя горькая, моя седая,
ты прости — что душа сгорелая,
ты прости — что чужой приехал,

что вернулся — не тем мальчишкою,
не с гармошкою, не с весной,
а с потертой своей котомкою
да с протертой своей строкой.

Я еще постою. Помолчу с тобой.
До заката. До первых звезд.
А потом — попрощаюсь, родимая,
и уйду — на последний поезд.

Отговорила роща золотая
Своим печальным языком берёз,
И журавли, печально пролетая,
Уносят в небо мой осенний воз.

А я стою у старого колодца,
Где бабка черпала когда-то воду,
И сердце больше биться не даётся,
Принявши всю российскую невзгоду.

Деревня спит. Не лают больше псы.
Изба покрылась мохом и травою.
Лишь месяц, как и прежде, без росы
Глядит с небес серебряной совою.

Куда ушли вы, милые года,
Когда я пас телят за косогором?
Когда текла прохладная вода,
И пахло сеном, мятой и простором?

Теперь здесь тихо. Некому косить.
Уехал в город даже мой ровесник.
И только ветер продолжает выть
Свою извечную тоскливую песню.

Но я вернулся. Вот стою, гляжу,
Как облетает с клёна лист багряный.
И что-то важное в душе держу —
То ли любовь, то ли привет нежданный.

Русь моя! Деревянная отчизна!
Ты как берёза — белая, нагая.
Твоя судьба — великая и тризна,
И я — твой сын, плакун-трава степная.

Прости меня, что долго не писал,
Что пил вино в московских ресторанах.
Теперь я снова твой — и я устал
От фонарей, трамваев и обманов.

Здесь пахнет хлебом. Здесь поют дрозды.
Здесь по утрам туман белее снега.
Здесь у плетня растут мои цветы,
И здесь душа находит утешенье.

Я знаю — скоро снова уезжать.
Меня зовут огни чужого мира.
Но я вернусь — чтоб снова здесь стоять
И слушать эту вечную клавиру.

Прощай, деревня! До весны, до лета!
Храни меня, родимая сосна.
А я пойду, шагая до рассвета,
Туда, где ждёт меня моя весна.

Зимний вечер в деревне

Опять метель за окнами поёт,
И печка тихо дышит теплотой.
Собака у порога сон ведёт,
А я сижу с нехитрою мечтой.

Мне видится родимый отчий край,
Где ивы спят над тихою рекой,
Где в каждой избе — свой уютный рай,
И пахнет хлебом, сеном и тоской.

Как хорошо в деревне зимним днём!
Снега лежат, как белый сарафан.
И месяц льёт серебряным огнём
На крыши изб, на дальний тёмный стан.

Старушка-мать прядёт у огонька,
И пряжа вьётся тонкою струёй.
Её морщины — словно облака,
Что проплывают над моей судьбой.

Я помню — в детстве бегал по полям,
Ловил стрекоз у синего пруда.
И не было печали и скорбям,
И не была ещё близка беда.

Теперь я странник, гость своей земли,
Меня давно столица приняла.
Но снятся мне берёзы у дали,
И материнских рук былых тепла.

Звенит гармонь в соседнем хуторке,
Девчата водят медленный свой круг.
И парень плачет в горьком кабаке
О той, что не пришла на первый луг.

Россия, Русь! Куда ты, дорогая?
Куда несёшь свой вековой обоз?
Я сын твой блудный, я тебя не знаю,
И оттого так много горьких слёз.

Но верю я — придёт ещё рассвет,
Когда метель уймётся за окном.
И я вернусь, где ждёт меня ответ
На всё, что снилось, грезилось потом.

А печка всё гудит, и угли рдеют,
И самовар поёт свою хвалу.
И на душе от этого теплеет,
Как будто я молюсь в родном углу.

Усни, деревня, спи, мой милый край,
Под белой шубой зимней тишины.
Я — гость случайный, залетевший в рай,
Где всё ещё живут мои сны.