Лента контента

В чужом саду цветет сирень.
Я прохожу. Не наклоняюсь.
Чужая тень, чужая лень,
чужие окна — я прощаюсь

не с домом этим, не с тобой,
а с тем, что мне когда-то снилось:
с горячей вечера каймой,
с тем, что почти уже случилось.

Калитка скрипнула. Постой.
Никто не вышел. Это ветер.
Я знаю все про дом пустой,
про то, как пахнет на рассвете

остывший чай и табака
последний выдох на перроне.
Моя дрожащая рука
твоей — теперь — не вспомнит. Кроме

того, что было между «да»
и «нет» — там целая дорога.
Над крышей — синяя звезда
горит — и смотрит очень строго.

А я иду. И не глядеть —
теперь уменье. Не глядеть —
почти искусство. Уцелеть —
почти молитва. Уцелеть.

И если кто-нибудь спросит:
— Где вы тогда, в июне, были? —
я промолчу. Сирень молчит.
И те, что вместе с нами пили

на Моховой дешевый чай,
уже не вспомнят, что мы пили.
Так вот — простите. И прощай.
И те, что не любили — были.

И были те, кто не любил
ни сада этого, ни дома,
ни этих сумерек, ни пыль,
на подоконнике знакомом.

А я любила. Не скажу —
кого, когда, какого года.
Я просто мимо прохожу.
Калитка. Ветер. И свобода

такая горькая, что грудь
не умещает этой ноши.
Сирень. Сирень. И где-нибудь —
еще один такой же — кто же?

Еще один — пройдет. Не зря
я помню этот час вечерний.
Сирень в чужом саду — заря
моих, давно отцветших, терний.

Из оригинала Анны Ахматовой «Песня последней встречи»:

«Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.
<...>
Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем.»

* * *

И теперь, если ветер осенний
вдруг качнет обнаженный плетень,
я считаю все те же ступени —
их по-прежнему три. Только тень

стала гуще, и дом опустелый
смотрит черными окнами в сад.
Я на левую руку, несмело,
надеваю перчатку — назад,

как тогда, все перепутав со страху...
Только некому больше шептать
«Умри со мною». И тянет к оврагу,
и нельзя ни вернуть, ни догнать.

Это — после последней той встречи.
Это — память, и ей не перечь.
Догорели бесслезные свечи.
А казалось — им вечно гореть.

Чётки памяти

Я надела узкое кольцо —
То, что ты когда-то подарил.
Мне луна показывает лицо
Того, кто помнит. И — простил.

За стеной — январь. Метёт, метёт.
Сердце — как озябшая свеча.
Где-то кто-то — тот, который ждёт —
Молча отступает от плеча.

Я считаю — бусину за бусиной —
Все слова, что не были сказаны.
Вот — прощанье. Вот — касанье грустное.
Вот — молчанье, горем перевязанное.

А вот эта — самая тяжёлая —
Та, в которой ты сказал: «Прощай.»
И ушёл. И дверь была — дешёвая.
И январь. И выстуженный чай.

Я перебираю их — как чётки,
Как монахиня — в последний час.
Каждый вздох мой — точный и короткий,
Каждый выдох — это о тебе рассказ.

Нет, не жалуюсь. Бог свидетель —
Я умею боль нести, как хлеб.
Только этот тонкий, белый месяц
Смотрит так, как ты смотрел в тот снег.

И рука сама к виску прижалась,
И молитва — горькая — на дне.
Только чётки — тихая усталость —
Говорят о нас. И обо мне.

Догори, свеча. Уже — не надо.
Всё, что было, — было. И — прошло.
Только снег — последняя награда —
Заметает бережно стекло.

Я разучилась говорить слова,
Которые имели прежде силу.
Теперь моя единственная мова —
Молчанье, что тебе бы полюбилось.

В молчании есть музыка особая,
Которую не слышит слух обычный.
Она звучит, как память загробовая,
Как свет звезды — прекрасный и привычный.

Ты научил меня молчать красиво:
Не пустотой, а полнотой внутренней.
И я теперь — молчащее огниво,
Готовое в любой момент к вечерне.

К вечерне слов, которые — не скажешь,
К вечерне чувств, которых — не измерить.
И ты придёшь, и руку мне покажешь,
И я смогу — поверить и проверить.

Проверить: было ль всё на самом деле?
Или приснилось в предрассветном мраке?
Эти глаза, эти руки, эти хмели,
Которыми мы опьянялись в браке.

В браке молчанья. В браке понимания.
Без слов, без клятв, без обещаний громких.
Лишь тишина — как знак существования,
Как слепок жизни на стекле потомков.

И я молчу. И буду впредь молчать.
Это мой дар. Мой голос. Моя сила.
Молчание — вот истинная мать
Всего, что я когда-либо любила.