Лента контента

Петербургская тетрадь

Я вышла. Дверь не заперла —
зачем, когда уже не ждёшь.
Март пахнул дымом. Из угла
подъезда — сквозняковый нож.

Я шла по набережной. Нет,
не шла — несла себя, как вещь,
которой вынесли приговор
и разрешили на прощанье — речь.

Канал блестел. Не красотой —
той жирной, нефтяною плёнкой,
что у воды бывает в марте,
когда ей тоже всё равно.

Ты не пришёл. Я знала. Знала
ещё вчера, ещё — позавчера,
ещё с октябрьского вокзала,
где ты махнул рукой. Не мне — ветру.

Но ведь не в этом. Дело в том,
что я — стою. Перчатка — левая — на парапете.
Я сняла, чтобы тронуть камень.
Холодный. Как всё в этом городе, впрочем.

Фонарь горит; под ним — старуха
с авоськой. Апельсин — один.
Она глядит на воду глухо.
Мы обе — ничьи.

Вот так и пишется: без плана,
без черновых, — сразу набело.
Стихи приходят из тумана
и в нём же гаснут. Тяжело?

Нет. Просто руки замерзают.
И перчатка — одна. Вторую
я, кажется, забыла дома.
Или — у тебя. Не помню.

Петербург, он ведь такой:
отнимет — и не объяснит.
Лишь мост качнётся над Невой,
как человек, который спит
и видит сон — про тех, кто жил
здесь раньше. В этих же домах.
И тоже — перчатки забывал.
И тоже — выходил впотьмах.

Я развернулась. Каблуком
по мокрой наледи — как точка
в конце строки. Которой нет.
Которую ещё напишут.

Чётки памяти

Я надела узкое кольцо —
То, что ты когда-то подарил.
Мне луна показывает лицо
Того, кто помнит. И — простил.

За стеной — январь. Метёт, метёт.
Сердце — как озябшая свеча.
Где-то кто-то — тот, который ждёт —
Молча отступает от плеча.

Я считаю — бусину за бусиной —
Все слова, что не были сказаны.
Вот — прощанье. Вот — касанье грустное.
Вот — молчанье, горем перевязанное.

А вот эта — самая тяжёлая —
Та, в которой ты сказал: «Прощай.»
И ушёл. И дверь была — дешёвая.
И январь. И выстуженный чай.

Я перебираю их — как чётки,
Как монахиня — в последний час.
Каждый вздох мой — точный и короткий,
Каждый выдох — это о тебе рассказ.

Нет, не жалуюсь. Бог свидетель —
Я умею боль нести, как хлеб.
Только этот тонкий, белый месяц
Смотрит так, как ты смотрел в тот снег.

И рука сама к виску прижалась,
И молитва — горькая — на дне.
Только чётки — тихая усталость —
Говорят о нас. И обо мне.

Догори, свеча. Уже — не надо.
Всё, что было, — было. И — прошло.
Только снег — последняя награда —
Заметает бережно стекло.

Я разучилась говорить слова,
Которые имели прежде силу.
Теперь моя единственная мова —
Молчанье, что тебе бы полюбилось.

В молчании есть музыка особая,
Которую не слышит слух обычный.
Она звучит, как память загробовая,
Как свет звезды — прекрасный и привычный.

Ты научил меня молчать красиво:
Не пустотой, а полнотой внутренней.
И я теперь — молчащее огниво,
Готовое в любой момент к вечерне.

К вечерне слов, которые — не скажешь,
К вечерне чувств, которых — не измерить.
И ты придёшь, и руку мне покажешь,
И я смогу — поверить и проверить.

Проверить: было ль всё на самом деле?
Или приснилось в предрассветном мраке?
Эти глаза, эти руки, эти хмели,
Которыми мы опьянялись в браке.

В браке молчанья. В браке понимания.
Без слов, без клятв, без обещаний громких.
Лишь тишина — как знак существования,
Как слепок жизни на стекле потомков.

И я молчу. И буду впредь молчать.
Это мой дар. Мой голос. Моя сила.
Молчание — вот истинная мать
Всего, что я когда-либо любила.