Лента контента

Комната в феврале

В феврале, когда воздух — лишь форма отсутствия тепла,
а фонарь за окном превращает снежинки в моль,
я сижу за столом, где тарелка давно остыла,
и пытаюсь припомнить, какую именно боль

я имел в виду, произнося «мне нехорошо».
Это, впрочем, неважно. Стена напротив бела
и обладает фактурой, достойной того, чтоб
архитектор признал: вот где форма угла

достигает предела. Батарея гудит,
как орган прихожанам, которые глухи.
За стеною, должно быть, кто-нибудь сидит
и прислушивается к собственной разрухе.

Циферблат потерял одну стрелку — ту,
что поменьше. Большая ползёт по кругу,
как арестант на прогулке, храня немоту,
не подозревая, что движется другу,

а не конвою, навстречу. Разница невелика.
Время, лишённое минут, становится чистым:
только часы — как гранитные блоки языка,
между которыми ветер гуляет со свистом.

Стакан на столе — наполовину пуст,
что означает: когда-то он был наполнен.
Как, собственно, комната. Каждый хруст
половицы твердит: здесь жили. Каждый проём

обжит отсутствием, как страница — полями.
Я думаю: пустота — это не минус вещей, а фон,
на котором предметы, не мучась словами,
складываются в тишину. Стул — вопрос. Стол — закон.

Лампа горит, порождая единственный текст —
свою тень на стене, ради которой она и горит.
Снег за окном заваливает подъезд,
и пейзаж — если выглянуть — белый антрацит.

Точнее — его изнанка: лист ненаписанный. Что, пожалуй,
честнее написанного: чистый лист хотя бы не врёт.
Я не выйду из этих стен раньше, чем станет жалко
даже стенам. А это, как правило, ближе к марту. Вот

что роднит меня с этой комнатой: мы оба — пространство,
заполненное тем, чего больше нет.
И если это — одиночество, то его убранство
вполне сносно: фонарь за окном и ровный свет.

Чётки памяти

Я надела узкое кольцо —
То, что ты когда-то подарил.
Мне луна показывает лицо
Того, кто помнит. И — простил.

За стеной — январь. Метёт, метёт.
Сердце — как озябшая свеча.
Где-то кто-то — тот, который ждёт —
Молча отступает от плеча.

Я считаю — бусину за бусиной —
Все слова, что не были сказаны.
Вот — прощанье. Вот — касанье грустное.
Вот — молчанье, горем перевязанное.

А вот эта — самая тяжёлая —
Та, в которой ты сказал: «Прощай.»
И ушёл. И дверь была — дешёвая.
И январь. И выстуженный чай.

Я перебираю их — как чётки,
Как монахиня — в последний час.
Каждый вздох мой — точный и короткий,
Каждый выдох — это о тебе рассказ.

Нет, не жалуюсь. Бог свидетель —
Я умею боль нести, как хлеб.
Только этот тонкий, белый месяц
Смотрит так, как ты смотрел в тот снег.

И рука сама к виску прижалась,
И молитва — горькая — на дне.
Только чётки — тихая усталость —
Говорят о нас. И обо мне.

Догори, свеча. Уже — не надо.
Всё, что было, — было. И — прошло.
Только снег — последняя награда —
Заметает бережно стекло.