Лента контента

НЕНАПИСАННОЕ ПИСЬМО

Я написала — и порвала.
Нет — не порвала: сожгла.
Нет — и не сожгла: а — в коробку
сунула — где нитка, игла,

пуговица (перламутровая,
от пальто — помнишь? — зимнего,
того, в котором — по Арбату —
мы шли), — и вот — среди незримого

хлама — четыре строчки. Все.
О тебе? Нет — не о тебе: о нас.
Нет — и не о нас — а о том,
как свет в абажуре — дрогнул — и погас.

Как ты — шел. Не ко мне. Мимо.
Мимо окон — мимо лет.
Подошвами по подошвам — неумолимо —
дней. (Ответа — нет.)

Не пошлю. Куда — посылать?
Адрес — ветер. Имя — прочерк.
Город — весь. Весь — наугад. Вспять
не идет — ни время, ни — почерк.

Тот — который ты узнал бы.
Крупный. В нажим. Весь — вразлет.
Даже через сто разлук — и жалоб.
Даже через — мертвый — лед.

Я — не плачу. (Плач — не мой масштаб.)
Мой масштаб — пожар. Кремень. — Странно:
от четырех строчек — целый штаб
мыслей — поднят. Рвано. Рано.

Коробку — на шкаф.
Иголку — в ткань.
Живем. Шьем.
Ни «прощай» — ни «встань».

Но если — когда-нибудь — кто-нибудь —
чужой — откроет коробку —
и вынет, из-под ниток, — суть:
четыре строчки — (горьких, робких —

нет, не робких: яростных, — в крик, — в бой —)
пусть знает:
я — писала. Все. Тебе. Одному.
Одному — из всех. Одному — собой.

...А письмо — живет.
Само собой. Без штемпеля. Без дат.
Ненаписанное — и посланное —
в ту темноту — откуда не шлют — назад.

НЕ УХОДИ

Не уходи. Побудь еще. Постой.
Я ничего не стану говорить.
Я просто постою рядом с тобой.
И помолчу. И буду — просто — жить.

Ты ведь не знаешь — нет, откуда знать, —
что это жизнь моя — когда ты здесь.
Мне ничего не нужно объяснять.
Ты — рядом. Ты — живой. Ты — нужен — весь.

А после — уходи. Я не держу.
Я никогда тебя не упрекала.
Я вслед тебе тихонько погляжу.
И дверь прикрою. Как не раз бывало.

А ночью — лягу. Лампу погашу.
И стану слушать — как часы стучат.
Потом — под утро — тихо — задышу.
И буду ждать. Как ждут назад солдат.

А если — нет? А если — не придешь?
Тогда — я замолчу. Я стану — тенью.
Ты даже не заметишь. Не поймешь.
Я просто растворюсь в одном мгновенье.

Не уходи. Хотя — нет. Уходи.
Я справлюсь. Выдержу. Конечно. Да.
Ты только — больше — не приходи.

А то ведь я —
опять —
начну —
ждать.

Ночной звонок

В три часа ночи — звонок. Телефон
задребезжал, как контуженный, резко.
Он поднял трубку. Тишина. Потом —
голос. Ее. Далекий, как из детства.

«Прости, что поздно. Я не знала, кто...
Мне больше некому. Прости. Прости, ей-богу.»
Он сел на край кровати. За окном
февраль швырял поземку по порогу.

Пять лет назад она ушла — к другому.
Красиво, в мае, не сказав «прощай».
Оставив чашку — ту, с отбитым краем —
и запах духов. Горький, как печаль.

А он — не пил, не бил в стены кулаком,
не проклинал, не рвал ее фотографий.
Он просто жил. Ходил. Работал. Молча. Ком
стоял в горле — полгода. Может, дольше.

Потом — отпустило. Или он привык.
Или — научился не замечать
ту чашку на полке. Тот сиреневый язык
весны за окнами. Ее тетрадь
с рецептами — он так и не убрал.
Зачем-то. Глупость. Сам не понимал.

И вот — три ночи. Голос. Слезы в трубке.
«Он бьет меня. Мне некуда идти.»
Секунда. Две. Он встал. Надел ботинки.
Куртку. Шапку — нет; шапку — потом. По пути.

Он вышел в ночь. Февральскую. По льду.
Не потому что ждал. Не потому что — простил.
А потому что есть такие люди:
их мало. Но они еще — в России.

Они не мстят. Не помнят зла. Не копят
обид, как мелочь медную, в горсти.
Им позвонят в три ночи — и они выходят.
В мороз. В пургу. На голос: «Помоги.»

Она потом уехала. К сестре. В Саратов.
Он снова жил один. Работал. Спал.
А чашка — та, с отбитым краем — стояла
на полке. Как стояла.
Как стоял
и он — на привокзальной площади. В том мае.
Когда она уехала. К другому.

А тот другой — вот ведь какая штука —
умел красиво говорить. Цветы дарил.
Но в три часа ночи
не поднялся бы со стула.

Вот, собственно, и все. Рассказ мой — мал.
И что тут скажешь? Каждому — по бедам.
Но я хотел сказать одно:
когда звонят в три ночи — и плачут —
вставайте. Обувайтесь. Все равно
вы не уснете. Это много значит —
идти на голос. В ночь. По февралю.
Не ради прошлого. Не ради «я люблю».
А просто потому, что так — по-людски.
И это — главное.
А остальное — пустяки.

Разлука — как ожог: не сразу.
Сначала — холод. Пальцы — лёд.
Потом — по капле, по алмазу —
всё то, что горло не сглотнёт.

Я не звала. Ты сам — как поезд:
гудок, перрон, и — пустота.
И только шарф — нелепый, пёстрый —
ещё хранит тепло рта.

А я стою.

Стою — и что же?
Рука в кармане — там билет
обратный. Смятый. Он дороже
всех писем за двенадцать лет.

Ты говорил: душа — не птица.
(Ну да. Ну да. Не птица — нож.)
Она не улетит — вонзится
и будет жить, пока не вынешь. Что ж —

живёт.

Я по Москве — как по канату:
нога — за ногу, вниз — нельзя.
Налево — Пресня. Переправа-то
сгорела в прошлом октябре — не зря

ты предлагал другой маршрут: по крышам,
по водосточным — вверх, к трубе.
Я не полезла. Я — потише.
Я по земле. Я — о тебе.

А впрочем — нет. Не о тебе. О том,
как дождь идёт — наискосок, нахально —
и заливает мой порог; о том,
что чай остыл; что тишина — нормально;

что женщине — особенно в Москве,
особенно в ноябрь, особенно одной —
не нужен повод, чтобы в голове
крутился чей-то голос. Не родной —

а так. Привычный. Как трамвайный скрежет.
Как ложка о стакан в четыре утра.

Разлука — как ожог.
Он заживёт.

Но шрам — запомнит. Шрам — не позабудет.
Он будет ныть в июле, в самый зной,
когда другой — хороший, добрый, скучный —
попросит руку. И увидит — шрам.

И промолчит.

И правильно.

Не оглядывайся

Не оглядывайся. Я стою
у подъезда — где обычно.
Руки в карманах. Мёрзну. Но
это — ничего. Привычно.

Ты уходишь — быстро, не спеша.
Как это — быстро и не спеша?
А вот так: ноги торопятся,
а спина — нарочито спокойна.

Не оглядывайся. Я ведь знаю —
обернёшься — и всё заново:
переулок, снег, глаза мои —
и не сможешь. Снова.

Мне бы тоже — уйти. Домой.
Чай поставить. Включить приёмник.
Сесть и слушать чужую жизнь —
там, в приёмнике, всё так просто.

Но я стою. И снег идёт.
И фонарь горит — через раз.
Почему-то мне важно знать:
ты дойдёшь до угла — и что?

Повернёшь?
Или — всё?

...Повернул.

Не ко мне. За угол. Вправо.
Там — его дом. Его жизнь. Его
правота — или нет, не правота —
его выбор.

А я стою.
Снег — на плечи.
Фонарь — мигает.

И я не знаю, зачем стою.
Нет — знаю.
Жду, что обернётся.

Не обернулся.

Ну и ладно. Ну и — вот.
Я пойду домой. Чай. Приёмник.
Завтра — на работу. Жизнь не ждёт.
Впрочем, жизнь-то как раз и ждёт.
Это всё остальное — нет.

...А он обернулся. Потом. Через год.
Но я уже — не стояла.

Вы помните: за окнами мело,
И рельсы пели, как натянутые жилы.
Я был тогда горяч и тяжело
Ломал слова, как молодые вилы.

Я думал: прав один мой хмель и гнев,
Что мир обязан встать под шаг беспутный.
Теперь же знаю — самый громкий лев
В ночи дрожит, как пёс, когда безлюдно.

Простите мне не дерзость, а испуг,
Который прятал я за пьяной бравадой.
Я часто был не враг вам и не друг,
А просто дым над собственной оградой.

Я видел жизнь: трактиры, гарь, вокзал,
Чужие лица, сквозняки и сводни.
Но всякий раз мне в сердце отозвал
Ваш тихий взгляд, как колокол в часовне.

Я не прошу вернуть былую нить,
Ей лучше спать в шкатулке пыльной даты.
Мне важно только вас благодарить
За то, что вы не стали мне расплатой.

Пусть у крыльца уже шумит сирень,
И сын ваш, может, выше вас плечами,
Я посылаю вам не тень страстей,
А мирный поклон седыми словами.

И если вспомните меня на миг,
Не как грозу, а как дорогу к полю,
Я буду рад: мой поздний, тихий крик
Не зря учился человеческой доле.

Письмо в никуда

Я пишу тебе письмо — в никуда,
В ту страну, где нет ни почт, ни дорог.
Где январская злая вода
Замерзает у чьих-то порогов.

Я пишу — и рука не дрожит,
Только сердце — как птица в силке.
Это — голос. Он в горле дрожит.
Это — имя твоё на строке.

Не ищи меня в списках живых,
Не ищи меня в списках ушедших.
Я — меж строчек, меж пауз твоих,
Между «было» и «не было» — между.

Как безумная — в полночь — свеча,
Что горит, никого не согрея,
Так и я — ни о чём не крича —
Догораю. И верю. И смею.

Смею — что? Да любить без конца
То, чего уже нет и не будет.
Смею ждать твоего письмеца
Из страны, где никто не рассудит.

Где ни правых, ни левых — никто.
Где пространство — как белый листок.
Я пишу тебе это письмо —
Задыхаясь. На самый восток.

На восток — где встаёт твоё солнце,
Где когда-то ты был — молодой.
Где окно. И в окне — незнакомцы.
И январь. И — никто — за стеной.

Я пишу — как выдёргивают нить
Из последней, из ветхой одежды.
Не затем, чтобы что-то хранить —
А затем, что — иначе — не выжить.

Это — выдох. Последний. В мороз.
Это — строчка, летящая мимо.
Это — то, что я так и не снёс:
Твоё имя.

Твоё
имя.

Твоё —

несносимо.