Лента контента

Грезовая поэза

Весна! И я — весь в лиловом фраке
чувств! Апрель грассирует в каштанах.
Закат — как ломтик ананаса — в лаке
вечерних облаков. В моих карманах —

стихи! И каждый — звончайший из всех,
что были в мире и еще не были.
Я — Северянин! Мой капризный смех
сирень роняет! Птицы — обессилели

от зависти. Я пью весну — бокалом!
Без сахара, без льда — лишь чистый хмель
черемухи. Все прочее — банально!
Что — философия? Что — канитель

ученых споров? — Вздор! Когда весна
качает — как шампанское — аллеи,
когда рассвет прозрачен, как блесна,
и облака, как белые камеи, —

тогда я — гений! Гений без причин.
По праву мая. По закону сердца.
И каждый куст — мой преданный мужчина-
паж! И каждый луч — моя дверца

в грезарий, где все — сирень и ре-минор,
где нет зимы, где только — оттепели...

А впрочем — стоп. Вот муха. На забор
уселась — и грезы околели.

Весна? Весна.
А муха — это жизнь.
Которая грассировать — не хочет.
И я — снимаю лиловый — держись! —
фрак настроенья. Ем котлету. Хохочет

кухарка. Потому что — вот поэт,
а ест — как все. И в этом — нет позора.
Пускай! Весна! Ананас! Рассвет!
...Котлета — тоже — часть мажора.

Грёзовое

Я в комнате мечтательно-сиреневой,
где шторы — облака из крепдешина,
вкушаю ананас. И голос северный
звучит мне флейтою — капризной, длинной.

О, грёзофарс! О, вечер элегантный!
Ликёр мерцает в тонкостенном кубке.
Я — гений, я — изысканный, я — странный.
И все мои триумфы — хрупки.

Снежинки за окном — кокетки, жеманницы —
садятся на карниз, как на подмостки.
Я им рукоплещу. Берёзки-странницы
стоят в снегу — прозрачные, как отголоски

какой-то позабытой пьесы.
Впрочем — всё пьеса. Жизнь — партитура сплошь.
И я в ней — то ноктюрн, то — между прочим —
интермеццо. (Когда поймёшь?)

Пусть критик скажет: это чересчур.
Пусть! Я не для газетных рецензентов.
Я раскладываю звуки, как фигур-
ки шахматные. Вне конвентов.

Шампанское. Ноябрь. Камин.
И ты — входящая как строфа — внезапно,
неся озноб и запах мандарин-
ных долек. Лепестково. Нежно. Залпом.

Твой голос — чуть грассирующий — нов
мне каждый раз. Как первая ноябрьская
снежинка. Как мерцание шелков
в витрине. Санкт-Петербургское. Январское.

Мне говорят: поэзия — не торт,
не ананас, не крем-брюле, не устрица.
А я отвечу: именно — десерт!
И — самый лучший. И на лучшей улице.

Всё — грёза. Всё — мерцанье. Всё — каприз.
Бокал мой — пуст. И ананас — доеден.
Но остаётся — грёзоватый бриз
воспоминаний. Сладкий. Бледный.

И этот снег — за окнами — всё тише.
И эта ночь. И этот странный свет.
И я — Поэт. И никого — не выше.
И никого — нежней. Привет.

Вечерняя поэза

Я в комнате. Вечер. Камин потухает.
В бокале — уже не вино, а мечта,
Которая медленно, нежно вздыхает,
Как скрипка, забытая в кресле. Пуста.

Я — гений? О, бросьте. Я — нервный рисунок
На запотевшем стекле февраля.
Я — дрожь сиреневых полулунок,
Я — послевкусие «Шато Марго» в хрустале.

Рояль полуоткрыт: чёрное, белое —
Как жизнь, если честно. Ну, или как смерть.
Клавиша «ля» залипла. Несмелое
Касание — и комната начинает звенеть.

Поэза моя — как ликёрная вишня:
Кусаешь — а там не начинка, а стон.
Изысканный, томный, почти уже лишний —
Как я в этом веке. Как мой патефон.

В окне — Петербург? Нет. Эстония. Тойла.
Рыбацкие лодки. Балтийская муть.
Закат — апельсиновый, грубый, как стройка, —
Навалился на море. Не продохнуть.

Я помню салоны, шампанское, дамы,
Фиалковый чай, ананасовый вздох,
Овации залов — тугие, как пламя...
Теперь — только чайник. И — выдох. И — вдох.

Фанерные рамы. Посуда со сколом.
Кот греет мне ноги. Февраль за стеной.
А я всё пишу — грёзофарсом весёлым —
Стихи, от которых теплеет зимой.

И пусть говорят: жеманно, претенциозно;
пусть критик брюзжит, запершись в кабинет.
Я знаю одно — без стихов невозможно.
А с ними — возможно. Хоть чуточку. Свет.

Так я и живу: между Тойлой и славой,
Между хрусталём и фанерой окна.
Между «Я — гений!» — и тихой, усталой
Улыбкой. Которую видит — луна.

И ночь наступает. Изысканно. Тихо.
Камин догорел. Остывает бокал.
А где-то в России — весёлая лихо —
Метель. И никто мою поэзу — не ждал.

Но я напишу. Для себя. Для заката.
Для этого кота. Для клавиши «ля».
Для памяти тех вечеров, когда — когда-то —
Мне хлопала стоя вся эта земля.