Последняя дорога очарованного странника

Иван Северьяныч Флягин долго еще жил при монастыре, и жизнь его текла тихо, как вода подо льдом, — не видать ее, а все идет куда-то. Дар пророчества, о котором он поминал, не покидал его; напротив, к старости сделался яснее, будто глаза, что смолоду глядят вдаль, к закату видят самое дальнее.

И вот однажды под осень, когда за монастырской стеной палило березы в золото и рыжину, сказал он братии, что пойдет. Куда — не объяснил. Да его и не спрашивали особо: знали, что странника не удержишь, как ветер к скамье не привяжешь.

— На войну мне надо, отцы, — сказал он только. — За народ помереть. Давно это во мне сидит, а нынче совсем поспело.

Игумен, старичок мудрый и хитроватой доброты, поглядел на него поверх очков и молвил:

— Иван Северьяныч, да ведь тебе седьмой десяток. Какая тебе война.

— А такая, — отвечал Флягин спокойно, — что не силой рук человек на войне надобен, а готовностью. Молодой, он жить хочет, оттого и трусит промеж дела. А мне уж жить не жалко — я все, что мог, отжил. Стало, я и есть самый годный солдат. Меня и убить не грех.

Вышел он утром, с одной котомкой да с палкой, и пошел по дороге, что вела на юг, к теплу, к пыли, к беде. Шел он и, как в прежние годы, разговаривал сам с собою — не то молился, не то вспоминал, не то попросту думал вслух, как думают люди, которым долгие версты заменили и книгу, и собеседника.

Вспоминал он Грушеньку. Как же без Груши-то. Всю жизнь она в нем стояла — цыганочка, черные брови, голос, от которого нутро переворачивалось, будто телега на ухабе. И то, что он ее тогда, по ее же слову, толкнул с обрыва — не убил, спас от греха еще большего, — то и посейчас лежало на нем, как камень на груди лежит: и дышать можно, а все тяжело.

«Груша, — думал он, — вот иду я помирать. Может, там свидимся. А может, и нет — ты-то, чай, у Бога, а я где буду, еще поглядеть надо».

По дороге приткнулся к нему солдатик. Молодой, курносый, испуганный до синевы под глазами — из тех, кого гонят на смерть, а они и винтовку-то держать толком не научились.

— Дедушка, — спросил он, — а страшно на войне?

Флягин посмотрел на него долго. И засмеялся — не обидно, а по-доброму, как смеются много пожившие над теми, кому еще жить да мучиться.

— Страшно, сынок. Все страшно. Родиться страшно, жить страшно, помирать страшнее всего. Только вот какая штука: кто всего боится, тот раньше срока помирает, каждый день понемногу. А ты не бойся. Ты вот на что гляди: не тебя убьют, а через тебя, может, другой жив останется. Так и выходит, что ты не помер, а перелился в него. Как вода из ковша в ковш.

Солдатик не понял. Куда ему. Но чего-то в лице его отпустило, разгладилось, и он до самого привала жался к старику поближе.

Шли дни. Пыль, зной, скрип телег, ругань, молитва вполголоса. И раз ночью, у костра, накатило на Флягина то самое, вещее. Затуманилось у него в глазах, и увидел он вдруг ясно, как днем: поле, дым, и себя — идущего впереди, с непокрытой седой головою, и пуля, что летит навстречу, и как он ей рад, будто гостю дорогому.

Он очнулся. Костер трещал. Небо стояло черное, все в звездах, крупных, южных, чужих.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Теперь и срок узнал. Хорошо. Когда срок знаешь, помирать не суетно.

Автор, передававший все это со слов очевидцев, признается, что дальнейшей судьбы Ивана Северьяныча в точности не знает. Одни сказывали, будто пал он в первом же деле, идучи впереди всех, и будто перед смертью крестился и что-то кричал — не то «Груша», не то «прощай, братцы», не разобрали за грохотом. Другие — что видали его после, живым, седым как лунь, где-то на дальнем богомолье, и он все шел, шел, никак не мог остановиться.

А как оно на самом деле — про то один Господь ведает. Странник ведь на то и странник, чтобы у него ни конца не было, ни начала, а одна только дорога — длинная, пыльная, и в конце ее свет, которого нам, сидящим по домам, покуда не видать.