36 лет без Моравиа: писателя, которого проклинали фашисты и не простили левые

26 сентября 1990-го. Рим, квартира на виа дель Оролоджо. Сердце остановилось прямо в ванной — буднично, без предупреждения, без драмы, которую сам бы он, пожалуй, счёл дурным литературным приёмом. Ему было 82. За плечами — полвека скандалов, три брака, дружба с Пазолини и вражда с половиной итальянского истеблишмента. Спросите себя честно: многие ли писатели сегодня умудряются злить одновременно Ватикан, компартию и собственных читателей? Моравиа умудрялся. Причём не старался специально — просто писал правду, а правда, как назло, всегда кого-то оскорбляет.

Начнём с курьёза, который обычно опускают в приличных биографиях. В 1952 году Ватикан внёс книги Моравиа в Индекс запрещённых — Index Librorum Prohibitorum, тот самый список еретической литературы, куда до него попадали Декарт и Дидро. За что? За откровенность. За то, что его героини думают о теле не как о храме души, а как о теле. Кощунство! И вот забавный парадокс: чем усерднее церковники запрещали, тем внимательнее итальянцы читали. Классика жанра, ничего нового под солнцем.

Фашисты, к слову, тоже его не жаловали. Дебютный роман «Равнодушные» (1929) — про буржуазную семейку, разъедаемую скукой и моральным банкротством, — вышел ещё до прихода Муссолини к абсолютной власти, но режим быстро сообразил: этот молодой писатель смотрит на итальянское общество без всякого восторга. Полуеврей по матери, Моравиа во время немецкой оккупации скрывался в горах Чочарии — том самом регионе, что позже стал декорацией «Чочары», романа о войне и насилии, из которого потом выросла оскароносная роль Софи Лорен. Подглядели, значит: писатель прятался от гестапо, а вынес из этого один из сильнейших военных романов XX века. Ирония судьбы работает без выходных.

Теперь — к делу, к тем трём книгам, ради которых вы, собственно, открыли статью.

«Римлянка» (1947). История проститутки Адрианы, рассказанная от первого лица — без осуждения, без слезливой мелодрамы, без привычного морализаторства. Именно этим она и взбесила критиков-мужчин: героиня не кается, не гибнет символически на последней странице в назидание читателю. Она просто живёт. Сегодня, в эпоху разговоров о женской субъектности, «Римлянка» читается почти как манифест: задолго до всяких феминистских теорий Моравиа дал женщине право быть сложной, а не функцией сюжета.

«Конформист» (1951) — вот где начинается настоящий разговор о нас с вами. Марчелло Клеричи вступает в фашистскую партию не из идеологии, а из панического желания быть как все, слиться со стаей, спрятать собственную непохожесть под униформой нормальности. Бертолуччи в 1970-м снял по роману фильм, который стал учебником визуального стиля для целого поколения режиссёров — но давайте честно: суть-то не в костюмах и не в операторской работе. Суть в диагнозе. Конформизм как форма насилия над собой — вот что описал Моравиа за семьдесят с лишним лет до того, как это стало модной темой для постов про «токсичный коллективизм» и алгоритмы соцсетей, загоняющие всех в одинаковое мнение. Стая, кстати, никуда не делась. Просто носит другую форму.

«Презрение» (1954). Тут вообще отдельная история: Жан-Люк Годар экранизировал роман в 1963-м с Бриджит Бардо, и фильм в итоге затмил книгу в массовом сознании — обидно, но справедливо в своей несправедливости. А ведь роман — не про красивую актрису на вилле в Капри. Он про то, как индустрия развлечений пожирает искусство и отношения одновременно; про сценариста, продающего собственную жену — буквально, метафорически, как угодно, — ради контракта с продюсером. Спроецируйте это на сегодняшний Голливуд со стриминговыми войнами, переписыванием сценариев под алгоритмы и продюсерами, решающими судьбу актрис одним звонком. Ничего не изменилось. Разве что декорации стали дороже.

Вот что раздражает в позднем открытии Моравиа: его тексты не состарились там, где должны были. Они писались про конкретную Италию середины века — а звучат про нас. Про офисный конформизм. Про рынок, где тело и труд продаются на одних и тех же условиях. Про то, как легко спрятать трусость за красивым словом «принадлежность».

Жена его, писательница Эльза Моранте, однажды сказала о нём что-то вроде: он холоден на бумаге, потому что горяч в жизни, и весь жар уходит в текст заранее, оставляя на странице только точный расчёт. Может, и так. Читая его сегодня, ловишь именно это ощущение — ледяной хирургической точности там, где другой автор скатился бы в сентиментальность.

36 лет прошло. Индекс запрещённых книг давно распущен, фашизм формально проигран, а «Конформист» всё ещё крутят в киношколах как учебное пособие. Стоило бы, наверное, задать вопрос попрямее: перечитывали ли вы Моравиа хоть раз после школьной программы, если она вообще у вас была? Если нет — самое время начать. Причём не с хрестоматийного «Равнодушных», а сразу с «Презрения». Больнее и честнее книги про то, как продаётся всё вокруг, вы вряд ли найдёте на книжной полке этого года.