Заем, или Как я двести тысяч истратить успел, пока их выигрывал

Билет выигрышного займа достался мне, братцы, по чистой слабости характера.

Стоял я в сберегательной кассе за теткиным переводом, а передо мной топтался гражданин в котелке — потный, суетливый, из тех, что говорят всем сразу и никому в отдельности. Совал он всей очереди билет. Второго разряда, серия такая-то, номер такой-то, до тиража четыре дня.

— Берите, — говорит, — счастье само в руки лезет, а вы нос воротите.

Я человек к лотереям холодный. У нас в конторе столоначальник Пузанов третий год играет — и третий год ходит с лицом, будто его каждое утро обвешивают на базаре. Я над ним посмеивался. «Пузанов, — говорю бывало, — вы бы эти рубли лучше в чулок, чем в трубу». А он только вздыхал.

И вот стою я — и беру. За пять рублей. Просто чтоб гражданин в котелке отвязался и дал мне к окошечку пройти.

За окошечком-то все и завертелось.

В конторе я про билет обмолвился нечаянно — так, между чаем и подшивкой. Дескать, вот, купил по глупости, авось на извозчика выиграю. И — доложу вам — контору как подменили.

Первым подошел курьер Сысоев. Тот самый Сысоев, который меня три года в упор не видел и шапку ломал только перед Пузановым. Подошел, крякнул уважительно и спрашивает: не желаю ли я, Гаврила Панкратыч, чтоб он мне калоши каждое утро отдельно просушивал. У печки.

Потом бухгалтер Щеглов. Этот сел рядом — не спросясь, будто мы с ним с гимназии на одной парте, — и начал считать. Вслух. Карандашиком.

— Двести тысяч главный выигрыш. Так? Так. Из них, положим, тридцать — на дом. Каменный. С парадным. Еще сорок — в дело верное, я вам, Гаврила Панкратыч, по гроб жизни укажу, в какое. Остается сто тридцать. Куда сто тридцать?

Куда сто тридцать — этого я и сам не знал. Но, глядя на щегловский карандашик, стал понимать: деньги-то, считай, уже мои. Осталась формальность — тираж.

К среде я был другой человек.

Я перестал горбиться. Я стал глядеть на столоначальника Пузанова так, как глядят на буфетчика в трактире второго разряда — ласково, но сверху. Я мысленно уже подал прошение об отставке, купил дачу в Парголове, завел выезд и одну особу из синематографа, имени которой вслух не назову.

Во вторник я угостил весь отдел. Не то чтобы хотел — само вышло. Как-то неловно будущему домовладельцу жаться из-за расстегаев. Взял на всех: расстегаи, колбаса, ситный, четыре бутылки лимонаду и, чего греха таить, кое-что покрепче. Рубль восемьдесят. Сысоеву на чай — двугривенный. Извозчику, что вез меня домой в приподнятом состоянии, — полтинник, и еще гривенник накинул, потому что двести тысяч мелочиться не велят.

В среду шляпу заказал. В долг. У шляпника Финкельштейна. «После тиража, — говорю, — расплачусь начисто». Финкельштейн посмотрел на меня так, будто уже все понял про мою жизнь наперед, но шляпу отпустил. Семь рублей. Пуховая.

Щеглов к среде досчитал до конца и вошел в такой раж, что попросил у меня взаймы. Под будущий выигрыш. Трешку. «Вам же, — говорит, — все одно скоро девать некуда будет». Я дал. Как не дать хорошему человеку.

А в четверг вышел тираж.

Газету принес Сысоев. Торжественно, на подносе, будто депешу от государя. Вся контора сгрудилась. Пузанов дышал мне в затылок. Щеглов держал карандашик наготове — дописывать судьбу.

Я развернул. Нашел серию. Повел пальцем по столбику.

Тишина стояла такая, что слышно было, как в углу муха бьется об стекло — сдуру, насмерть, как тот гражданин в котелке об мою совесть.

Моего номера в столбике не было.

Нигде. Ни в главных, ни в средних, ни в тех мелких, что по восьми рублей. Билет мой серии такой-то, номер такой-то, оказался чист, как совесть младенца, и так же бесполезен.

— Может, — прошелестел Щеглов, — не тот тираж?

Тот. Все тот.

Контора вздохнула — разом, будто кто форточку прикрыл. Сысоев первым отошел и уже от печки, спиной, буркнул, что калоши, между прочим, каждый сам себе сушить обязан. Пузанов приосанился и посмотрел на меня как на буфетчика. Сверху.

А Щеглов — тот самый, с карандашиком, — придвинул листок и, честности ради, подбил окончательный баланс.

— Билет — пять. Угощение — рупь восемьдесят. Чаевые с извозчиком — восемьдесят копеек. Шляпа Финкельштейнова — семь. Итого, Гаврила Панкратыч, четырнадцать шестьдесят убытку. Да еще трешка за мной — так вы уж не серчайте, отдам с жалованья.

Вот и весь мой выигрыш.

Четыре дня, братцы, я был миллионщиком. Заказывал дачу, презирал начальство, кутил и любил особу из синематографа. А обошлось мне это удовольствие ровнехонько в половину месячного оклада да в новую пуховую шляпу, которую и надеть-то теперь совестно — так она мне в этой конторе всю мою короткую роскошь напоминает.

Пузанов, впрочем, играть не бросил. И правильно, я так думаю. Человеку ведь надо во что-нибудь верить.

А я теперь, как получку несу, первым делом мимо сберегательной кассы иду — на другой стороне улицы. От греха. Потому что там, у окошечка, и по сей день стоит счастье в котелке и ловит слабых характером.